Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

КШИШТОФ ЗБАРАЖСКИЙ

О СОСТОЯНИИ ОТТОМАНСКОЙ ИМПЕРИИ И ЕЕ ВОЙСКА

(замечания князя К. Збаражского, великого посла в Турции)

Каково было положение Оттоманской монархии в давние времена, каково оно сейчас? Откуда этот беспорядок и возможно ли исцеление? Какие силы имеет она на море и на суше? Чего можно ожидать от этого мира и какие доводы имеются в его пользу и против него?

Когда-то поражали порядок и великолепие Оттоманской монархии. Сопоставляя те времена с настоящим, которое представляется как бы тенью прошлого, трудно, по моему мнению, приблизиться хотя бы к пониманию ее устройства (как это можно знать и видеть в других государствах). Ведь они (турки. — Пер.) ничего не имеют записанного, все основано на соблюдении традиций и правил 1. В самом смешении народов и племен, разных частей мира, различных языков и религий образуется такая хаотическая смесь, которой нет ни в одной стране мира. [В государстве], где никто не может приобрести известность, где не знают предков, не совершают путешествий за границу, где нет духовной жизни, никакого стремления к славе, побуждающего людей ко всяческим подвигам (ибо редко кто из них помнит своих предков), там происходят чудесные превращения: из огородника, зверолова  — сразу же в короли, монархи, и вот уже вновь становится ничем, словно действующие лица в какой-то комедии 2. То, что в других странах отвергают, [здесь] сохраняют. Все это выше всякого понимания. Со всеми окружающими монархиями, тираниями [Оттоманская империя] имеет лишь некоторое сходство, различий же  — много. Удивительное проявление божественного промысла проявляется в том, что, создав эту монархию не такой, как все другие, противоположной им по форме, [Бог] преумножал ее, сохранял и сохраняет. Христиане, которые естественно должны бы были быть враждебны вере турок, как своих тиранов и захватчиков, забыв Бога и свою веру, живя там и постоянно видя храмы своей веры, забыв свое происхождение, мучают и терзают собственных отцов и родичей, когда они попадают в неволю. Об отчизне и свободе своей, в которой родились, не вспоминают, душой и телом срастаются с их законами и порядками. И не турки, но христиане и их потомки являются основой и опорой империи и ее господами. У всех народов всегда были и есть на устах слова о том, как сладостны [воспоминания] об отчем доме. Образы родных мест, родных пенатов возвышают душу. Вера, однажды постигнутая, редко забывается. Все это там никакого веса не имеет. Наследники честных семей, попав в неволю или по собственному желанию там очутившись, никогда не возвращаются к добрым помыслам, хотя помнят о своем происхождении, являются наихудшими и неистовыми [слугами султана]. Как и все другие, и я с изумлением отмечаю это. Что же я смог узнать [150] и понять о порядках в этой империи и переменах, которые произошли?

В Турции были и существуют только два сословия 3, хотя и они имеют различные категории, но у всех у них один государь, [пред ним все] остальные  — невольники. Власть этого государя абсолютная, от него, как от земного Бога, исходят добро и зло, порицание которых в душах человеческих есть бесчестие и грех. Этот монарх  — основа и опора всего. На все  — его воля. Без нее у невольников нет ни семьи, ни почета, ни наследственного достояния. Поэтому никакие партии, никакие союзы не образуются, ибо назавтра не сын, а султан унаследует твое имущество. Такова судьба всех. Возвышение определяется не рождением, не достоинствами. Сыну невольницы лучше [живется, чем законному наследнику], поэтому не препятствуют никаким любовным связям, не заключают браки.

Кого государь возвысит, тот процветает какое-то время, как только понизит  — сразу же померкнет. Поэтому между ними (подданными. — Пер.) нет прочной дружбы, постоянные зависть и соперничество. Один теснит другого, чтобы занять его место; открывают все тайны государю. Кто на государственной должности, тот приказывает и тот в почете. Свергнутый теряет все, никто его не почитает.

Не меньшее значение, чем добрые дела и наказания по воле [государя], имели обучение и упражнения во дворце для сохранения порядка в государстве 4. Через это проходили все должностные лица, как через школу, и были образцом для всей земли. Отбирали христианских сыновей по их энергии и способностям и использовали в разных делах. Особенно старательно занимались с теми, кто должен был возвыситься до служения монарху. Обучая письму, наибольшее внимание уделяли воспитанию скромности, воздержания и наблюдательности. Не пренебрегали и различными военными упражнениями. Первой ступенью была служба при султане: нужно было носить его лук, стрелы, саблю, буздыган, заботиться о его еде и напитках, туалете, хранении одежд и т. п. Хорошо проявив себя на этом поприще (слуг. — Пер.), переходили на низшие должности [при дворе]: сокольничьего, псаря, ловчего. Затем становились поручиками (кетхуда. — Пер.), доходили до должности аги янычар. Отсюда путь вел к должностям азиатского и европейского пашей (бейлербеев. — Пер.), а затем, если хорошо управляли, — к везирским чинам, чтобы присмотрелись к управлению. Так, постепенно, доходили до высшего поста, откуда редко смещали,, разве что за какое-либо большое злоупотребление. [Благодаря] долгому правлению [везиров] росло могущество державы. И они сами, умножая славу, совершали великолепные дела, воздвигали здания, приносившие славу и пользу государству. Люди, находившиеся под их началом, при появлении вакансии могли достойно занять эти места. Они, в свою очередь, учили и воспитывали своих приближенных. Так умножались знания [151] каждого сословия, росло желание развивать добродетели. При прежних государях редко иным путем приходили к высоким должностям 5.

Наивысшей наградой считалось, когда избранника удостаивали почетной одежды, присланной из дворца. Это давало ему душевные силы для усердной службы во дворце, для стремления искусно владеть оружием. Все это вело к тому, что умножалось величие и могущество государя, и людские души возвышались над ничтожеством своего происхождения.

Войско имело нерушимый многие годы порядок. Прежде всего каждый имел свою одежду в зависимости от должности и рода службы, никто не вмешивался в чужие дела. Никто под страхом казни не стремился к дорогим нарядам, осуждались и искоренялись роскошь и изнеженность, которые губят их сейчас. Жалованье и другие награды были невелики. Тимары, что есть земельные владения, были так разделены, что никто не выставлял более двух сабель (двух воинов. — Пер.) с земли, с которой служил, но, так как расходы были невелики, все были удовлетворены умеренным доходом [с тимара]. Поскольку превыше всего почитались послушание и воздержание, то всегда, когда воевали, это не было им в тягость. Этот шнур [власти], так прекрасно сплетенный, находился у одного хозяина в руках, то есть у самого монарха. Пока соблюдался этот порядок, основы [государства] не подрывались. При таком правлении это государство росло и расширялось чуть ли не тысячу лет 6, то есть более всех других монархий мира. Ни одна из них не сохраняла так долго своего совершенства и могущества, тем более без каких-либо реформ. А ведь этого несчастья не избежала даже Римская держава, в IV столетии претерпевшая значительные изменения. Затем многие государства были включены в состав процветающей Восточной [Римской] империи, всего в нее вошло 23 провинции, [каждая] величиной с королевство, без числа города и крепости. В нее входил отец роскоши  — Новый Рим (Константинополь. — Пер.). Кормилица высшей мудрости   — Греция  — увязла в этих сетях. Там вершина всего мира  — Египет. Там  — золотая Аравия. Там  — связанные единым путем чудесные Каир и Мемфис. Сверх всего там, в горсти у этой мачехи (Восточной империи),  — земля, мед и млеко родящая, данная как наивысшая награда добродетелям Авраама, дарованная ему Богом и для большего вожделения его детей наказанная долгим, почти восьмисотлетним голодом. Зерна из этой горсти уже понемногу выпадают, а как это происходит, услышишь.

Изменения в Империи

Так как целостность этого государства и единодержавие зависели от почитания обычаев, соблюдения старых порядков и их сохранения, единственным стражем которых был султан, перемена государя, охранителя [обычаев], должна была привести [152] к их изменению, а затем сказаться на целостности государства. После Сулеймана едва ли не до настоящего времени правили государи ленивые и изнеженные, а именно Мехмед и Ахмед 7, которые любовались своим величием, но не интересовались, каким путем достигли этого величия. Раньше всего испортили сословие чиновников, которые начали получать блага не за заслуги, а за деньги. А все из-за султанских жен, которые через своих мужей способствовали повышению [чиновников по службе], беря за это деньги и богатея. Те же, кто покупал должности, чтобы и самим обогатиться, и возместить затраты, бенефиции (тимары. — Пер.), попадавшие им в руки, продавали за деньги, а более достойных заслугами и мужеством, [чем они сами], всех до конца истребляли. Потом дело дошло по рядовых воинов, которые начали откупаться от своих повинностей и становились, как они называют, отураками. Так торговля [должностями] прежде всего заразила войско. Также христиане, из детей которых набирают янычар, предпочитали выкупать своих сыновей, видя, что все превратилось в предмет торговли. Набор войска производился небрежно, важно было только обеспечить его численность. Проступки и злодеяния, которые прежде карались смертной казнью, теперь прощались за взятки старшим начальникам. Множество плохих примеров привели к росту различных пороков. Эта отрава, проникая в среду воинов, хотя опытных, но наглых и заносчивых, в условиях безнаказанности и своеволия быстро разрасталась.

Более достойные и опытные воины видят, что за своеволием не следует наказание, а за хорошую службу  — награда, что более, чем воинские доблести, ценится какая-нибудь услуга во дворце, когда каждый воин пограничного гарнизона старается добиться возвышения скорее с помощью какой-нибудь женщины [из сераля] или евнуха, чем заслугами в глазах военачальника. Постепенно оружие становилось им противным, а поклоны  — приятными. Те, кто прибегал к этим приемам, стали жить в роскоши. Начало укореняться пьянство, которое раньше каралась как человекоубийство. Следуя таким примерам, многие предпочитали откупаться от военной службы, чего можно было без труда достичь. Дело в том, что везиры, идя на войну, больше денег собирали, чем людей. Быстро проявились плохие последствия этого недуга.

Прежде всего под Эгером на глазах у государя обнаружился недостаток мужества [воинов] 8. Возвратясь домой, они подняли бунт против любимцев султана, брата нынешнего Халил-паши и подскарбия. Султан был вынужден их казнить и выставить головы на всеобщее обозрение. Затем началось восстание простонародья в Азии, позднее   — [выступление] виднейших пашей, к которым примкнули недовольные [правлением] и те, кто считал, что их заслуги не оценены по достоинству 9. Произошли значительные опустошения тех стран, потому что от пашен и домов своих все, кто мог, кинулись в ряды беззаконных ватаг. [153]

А так как уничтожить их не могли, власти обратились к другим способам умиротворения: раздачам, увеличению жалованья, изменению порядка предоставления снаряжения, прощению различных проступков 10. Отсюда начали слабеть сила султанских указов и почитание должностных лиц.

Поскольку из-за щедрых раздач и опустошений уменьшились доходы казны и значительная часть их уходила на дворцовые расходы и роскошь, жалованье ехало нечасто к ним (воинам. — Пер.) поступать. Сам Халил-паша, который воевал в Персии, рассказывал мне, что, когда дело дошло до военных действий, [солдаты] требовали жалованье, дерзко пререкаясь с военачальниками, пока не началась битва.

В результате всего этого из-за недостатка денег стали их под разными предлогами вымогать у богатых людей. Отсюда возникла подозрительность государей, по малейшему поводу бесчестивших благородных и достойных людей. Так множество подданных погибло, уничтожили почти всех достойных людей.

После тех [султанов] вступил на престол скорее порывистый и гневный, чем разумный, государь Осман, считавший, что он всего достигнет, как и первые султаны, одной суровостью, которой не было ни у его отца, ни деда. Не слушая никого, только льстецов, начал оскорблять старших 11, иных топить за проступки и сурово карать за уже широко распространившиеся преступления, вводя во всем старую дисциплину, прежде всего в войске. После войны он хотел все войско переменить 12. Его суровость привела его самого к преждевременной смерти, а тех [воинов] к отчаянию, так как видели, что теряют и хлеб насущный, и саму жизнь. Поскольку вся эта монархия держалась до сих пор на слабом фундаменте  — на одной только голове [султана] и его приближенных, то, рассыпавшись вслед за падением фундамента, все вернулось на круги своя. [Всем стали заправлять] простолюдины, не знающие обычаев, без чести и благородства, разодетые в атлас, без знатных [предков], без родни, без уважения и почтения к кому бы то ни было. Так что через восемь месяцев после первого [в османской империи] убийства монарха едва ли тень осталась от прежнего [порядка], ни одно сословие не сохранилось в своем благородстве, не сберегло своих качеств незапятнанными. Вместо добродетелей возобладали все пороки, страшное пьянство, открытый разврат, роскошь, лихоимство невероятное, лицемерие, открытое предательство 13.

Все это неизлечимо и в доме самих государей. Нынешний монарх (Мустафа. — Пер.) — попросту безумец, ничего не понимающий и ни к чему не способный, так что из-за него отчаивается и его мать, в руках которой все управление находится. Но так как она действует скрыто, якобы от имени султана, среди таких испорченных людей, то делает это под большим страхом, и не при помощи [государственной] мудрости или по установленным правилам, а только с помощью денег; безумие [154] султана проявляется тем временем все более открыто. Ближайших его наследников  — четверо. Одному из них, Мураду, 12 лет, другому  — 8 или 9, остальные еще младше. У Мурада ряд дефектов (о чем знаю от главного придворного врача  — араба), а именно у него какие-то судороги, подобные помешательству, хотя и бывают светлые промежутки. К тому же у него одна рука сухая. Его мать [Кёсем-султан], женщина еще молодая и роскошная, очень расточительна. Конечно, ее правление будет таким же или еще худшим. Второй как будто лучше этого, но у него между лопатками пузырь, который чудовищно вырос. Кроме того, возраст у него неподходящий. Между нынешними же главными сановниками, которые могли бы надлежащим образом обеспечить опеку или совет в Константинополе, нет никого, за исключением двух. Один  — это нынешний везир, другой  — Халил-паша, морской капитан (капудан-паша. — Пер.). Нынешний везир (Мере Хусейн-паша. — Пер.), конечно, более подходящий человек, но с ним [турки] долго не выдержат, потому что боятся его и его правления. Страх охватил их всех, но свергать его не будут, а, наверное, убьют. Халил-паша  — не такой выдающийся и менее влиятельный человек. Характер его более мягкий, он избегает опасности, не хочет этого (стать садразамом. — Пер.), желает даже дервишем стать. Из прочих [везиров] больше никто не имеет ни государственного ума, ни авторитета, друг друга называют скотиной. В Азии некий Нафис-паша 14 имеет какое-то влияние, но как будто он человек очень старый и больной. Есть и будинский [паша], но этот не приедет, как они сами говорят, потому что там у себя достаточно укрепил свое господство. Когда его перевели на службу при султане, воины не хотели его отпускать и того, кто приехал [на его место], чуть не убили. Из прочих ни об одном не слышно.

В городе [среди воинов] распри. Прежде всего среди янычар и сипахиев, над которыми янычары берут верх в столице, потому что их больше, да и пехотинцам [в городе] легче. А там, где сипахиев больше, они грозят янычарам. Благородные и честные люди, мужи совета, держат сторону сипахиев. Наглые выскочки [к янычарам] присоединяются, хотя и между ними тоже не меньшая ненависть. Дело в том, что новички хотели бы избавиться от старых воинов, которых 15 тысяч сверх нормы, а те, в свою очередь, от этих новых янычар. Существует дворцовая партия, к которой принадлежат ичогланы, бостанджи, то есть огородники, и множество дворцовых ремесленников, с которыми связаны хаджи, ученики духовных училищ, которых немало. Все они одной линии [держатся]. В среде сипахиев также есть причины для ссор. Они владеют неравными тимарами, более бедные хотели бы поделить владения богатых.

Далее: хотели бы между собой делить имущество духовенства и вакуфы, а это твердая кость, которую разгрызть не удается. Особенно в Азии, где если сипахи встречает янычара, а янычар сипахи, то один стремится убить другого, каждый обвиняя [155] противника в том, что Османа умертвил. Против константинопольских [воинов] всеобщая ненависть. Хоть их разделяет море и большие расстояния, [азиатские сипахи] говорят: пусть эти константинопольские со своим султаном остаются, а мы его знать не хотим. Из Египта, Каира, дань не получена и не придет; черные (берберские. — Пер.) арабы считают большой обидой для себя, что после Османа их лишили почти всех должностей, что их презирают. Некие Сафоглу и Маноглу, главари [мятежников], войной угрожают 15. Вавилон, столица восточных владений его (султана. — Пер.), занят каким-то Бекир-пашой, изменником 16. В Эрзеруме, перебив янычар, укрепился Абаза-паша 17. Не прекращаются набеги, разбой. Ожидали этого и в европейских владениях, потому что там уже начиналось [брожение]. Если же [Порта] захочет силой оружия прекратить беспорядки, безусловно начнется гражданская война.

Могущество Оттоманской монархии в настоящее время

[Янычары.] Могущество больше на словах, чем на деле. Наилучшим тому доказательством было [время правления] Османа, при котором государю изображали численность войска как достаточную. Совершенно бесспорно, что они (турки. — Пер.) ставят своей целью иметь во всех провинциях 30 тысяч янычар, включая в это число новобранцев и пушкарей. Полагаю, что эта [цифра] может служить основой для [исчисления] жалованья и хищений из казны, но не численности самих воинов. В действительности Осман, который с радостью забрал бы всех жителей в войско, имел [в Хотинском походе] не больше 10 тысяч [янычар]. В Азии, где нет набора войска, их меньше, чем в Европе. Особенно их много в венгерских пограничных замках  — чтобы угрожать соседу императору. Оттуда их, безусловно, ни в какой поход не отправят, и они сами, придерживаясь обычая, не пойдут, как не шли с Османом. Тут же, около Константинополя, редко их можно видеть, потому что нет крепостей. В самом Константинополе, говорят, 20 тысяч. Никак не могу это принять, потому что со всеми, о ком раньше упоминал, получается не более 10 тысяч.

Берберских янычар, называемых джезаирем 18, насчитывается 12 тысяч. Но они с ними (турецкими янычарами. — Пер.) на войну никогда не ходили и ныне приказ султана не приняли: при мне [стало известно], что не поехали.

Какие же это воины янычары? Начну с вооружения. Имеют янычарки, которые дают очень сильную отдачу, нельзя стрелять, приблизив к лицу, надо с плеча снять. Порох очень плохой, прицельная стрельба очень затруднена. Одиночным выстрелом не убьют, хотя при залпе нанесут большой ущерб. Молодые воины мало упражняются в стрельбе. Это настоящий сброд  — отрастили длинные бороды и относятся к ним как к чему-то святому. Парни молодые, избалованные. Управляют [156] ими люди без всякого опыта. Есть еще немного старых янычар, среди них попадаются совсем дряхлые. Из новых [начальников] ни один не выдерживает на должности аги янычар [нескольких] недель, не то что месяцев, никогда прежде они не знали, что такое война. Нынешний ага янычар был цирюльником у Османа, его уже смещают; на его месте снова будет какой-нибудь огородник или дворцовая креатура.

Сипахи  — второе воинское сословие. Считают, что они многочисленны, но, как я определенно выяснил, при покойном султане Османе их было не более 120 — 130 тысяч, даже включая не только сипахиев, но и других, которые были их подчиненными 19. Отряды сипахиев, называемые булюки, разделяются на европейские и азиатские, во главе их  — семь начальников. Главное их знамя  — красное, его держат справа от султана. Там, на самом почетном месте,  — лучшие воины. У этого знамени  — воины, каждый с флажком на копье  — знак благородства и честности. Другое знамя, желтое, находится слева от султана. По значимости оно на втором месте. Менее почитаемы остальные знамена. Внешне, однако, [весьма впечатляюще, когда] воины под этими семью знаменами выезжают на чудесных, откормленных конях, в прекрасных тюрбанах и очень дорогих шароварах, с перьями и крыльями, которыми украшены не только воины, но и кони. Они образуют свиту государя, составляют цвет конного войска.

Виды оружия  — почти все [те, что] применялись при Османе: джида  — род копья с древком из индийского тростника, бывают и из легкой по своей природе древесины, очень гибкие, легкие в полете. Чтобы их упрочить, железный наконечник закаливают. Копий очень мало, и пользуются ими очень неумело, их применяют лишь албанцы и другие жители окраин государства. Могу определенно утверждать, что с Османом было не более 5 тыс. копьеносцев. Лук также применяют редко и плохо им владеют. Ружья имеются едва у одного из тысячи, обычно у наших ренегатов. Копья не годятся для атаки, разве только для схваток перед боем, когда приходится биться врассыпную и на легких (без панцирей) конях. [Тяжелое] оружие и панцири не используются.

Воины из Европы лучше азиатов, более выносливы, чем они. У азиатов изнеженность и леность были велики еще при римлянах. Сидя на верблюдах и слонах, они воюют чаще всего в коротких шелковых рубашках, с легким оружием. Когда как-то в октябре под Хотином прошел холодный дождь с ветром, все эти бедолаги скрючились от холода. Видимо, скорее числом воинов, чем подлинной силой, гордился османский тиран, в реестрах которого число людей и лошадей было необычайно велико. Азиаты раньше имели больше лошадей и верблюдов, но сейчас их поубавилось. Война с нами так всем опротивела, что европейские [сипахи] отговариваются [от участия в ней] бедностью, что так и есть, азиатские  — неблагоприятным временем [157] года, громко кричат, что в Европу на войну идти не хотят, не хотят, чтобы их морозили: видно, хорошо те, в рубашках, намерзлись.

Без азиатских животных нельзя вести серьезную войну в Европе. Те обозы, которыми себя обременяют, везя все удобства и богатства, требуют большого числа верблюдов и мулов, а их уж и там (в Азии. — Пер.) не хватает, ибо множество [скота] потеряли во время Хотинской войны.

Нет более точного критерия численности войска и благосостояния, чем заселение территории государства, которая находится в запустении. В Азии было не менее 1900 тысяч семей, плативших дань, ныне считают, что их немногим более 70 тысяч. Европа (европейские владения империи. — Пер.) вся опустела. Те, кто ездит вплоть до Буды, рассказывают, как часто приходится останавливаться в поле, так как на много миль не найти села. То же [на пути] от Константинополя к Дунаю, где проходили войска султана: Добруджа вся пуста, разорена; по дороге к Рущуку не больше 70 городов, местечек, селений, больших и малых, считая не только те, где проходили, но и те, что видны были путникам. Есть поговорка, что, где ступит конь турецкого султана, там трава не растет. Сейчас из-за безвластия все дошло до крайнего разорения 20.

Сипахи и янычары шатаются от села к селу, как будто это их основное занятие (особенно это проявилось в Польше), едят, пьют, вымогают подати от пахотной земли, требуют пустить на постой. У женщин забирают последние деньги и [нередко] убивают их, так что всю оттоманскую землю можно назвать разбойничьим вертепом.

К этому добавилась эпидемия, которая по особой милости божьей вредила больше туркам, чем христианам, и почти опустошила турецкие селения. На побережье Черного моря все это проявилось в такой степени, что не понадобились и казачьи набеги: те, кто уцелел, в страхе [перед мором] поразбежались. Вот известие точное, безошибочное: с Османом до 300 тысяч человек приходили, и сколько он [из них] погубил! И так тогда бежали [дезертиры], что сам капудан-паша, стоявший на переправе, говорил, что у палачей рук не хватало вешать беглецов.

Если с таким государем, молодым и энергичным, не пошли [в поход] ни по своей воле, ни по принуждению, то еще меньше можно ожидать этого в настоящее время. Коней во всей их земле не имеют, особенно в Европе. Больше всего лошадей благодаря «хорошим» нашим порядкам доставляют из Польши греки, армяне и молдаване.

Оттоманские морские силы. На Белом море вот уже несколько лет не могут снарядить более 56 галер. В этом году будет еще меньше, надеются снарядить немногим более 40. Не ошибусь, если скажу, что на Черном море  — при самом большом преувеличении  — их будет не больше 20. [Турецкие] галеры плохие, оснащены очень скверно. Ни на одной из них, [158] кроме галеры капудан-паши, нет даже 100 воинов, в основном  — 70 — 60, да и тех либо насильно завербовали, либо они отбывают повинности 21. На вооружении [галеры] не более 50 — 60 ружей. Таково [положение] на Белом море, на Черном  — еще хуже. Военному делу не обучают уже около 100 лет. На побережье воины столь «мужественны», что едва не умирают [от страха], когда должны идти против казаков, которых полно на Черном море 22. Те же, что на Белом море, такую «храбрость» обнаружили, что их 50 галер не решились сражаться с флорентийскими и едва спаслись от них бегством.

Происходит это все оттого, что во флоте полно всякого отребья. Отступив от давних обычаев, позволили [правители] принять в среду воинов цыган, греков и других, служащих за деньги и благодеяния. Не удается им также набрать работников. Дело в том, что живущие на побережье греки и другие народы, повинности которых заключаются в поставке [гребцов], стараются откупиться, да и число их уменьшилось от эпидемии. Все держалось и держится на польских невольниках, из которых в прошлом году многие умерли, ибо наши люди не выдерживают [тяжкого труда]. Невозможно и денег достать на столь обременительные расходы, [как строительство галер], из-за всеобщего разорения. Каково положение дел, легко увидеть из того, что теперь еле-еле смогли снарядить одну галеру 23.

Все приморские крепости плохо укреплены. Устроиться служить в них стремятся либо старые воины, либо трусы, сердце которых слишком боязливо для битвы в поле, но таковым оно остается и в крепости. Из-за опустошения, о котором я уже рассказал, земля почти не обрабатывается, мало сеют в окрестностях Константинополя. Все продовольствие для него доставляется по Черному морю и совсем немного (только рис и овощи из Египта)  — по Белому, но на всех этого не хватает.

Проявилось это при Османе, когда Черное море и Дунай из-за войны были закрыты [для торговли]. Флорентийские и испанские галеры хозяйничали на [Средиземном] море. Хлеб был столь дорог, что люди погибали от голода, не было никакого подвоза продовольствия по морю.

Нынешний мир 1623 г.

Заключенный ныне договор имеет все данные для того, чтобы действовать долго, поскольку нет сомнений, что [османы] не знали более тяжелой войны, чем с Польшей. Продовольствие туда (под Хотин. — Пер.) приходилось доставлять на лошадях, так как из-за запустения [края] его трудно было доставать [на месте]. Кормить требовалось не только людей, но и коней, так как турецкий конь не выдерживает без зерна.

В своей земле (в балканских провинциях. — Пер.) нет возможности делать перевозки, кроме как по Дунаю. Отойдя от него, трудно обеспечить доставку [продовольствия] на большие [159] расстояния. Что можно взять с этой земли, если она опустошена?! За Дунаем (в османских провинциях. — Пер.) нет частных земельных владений. Землю государственную, султанскую, [сдают] крупными участками за большие деньги.

Сам воздух наш и трудности, к которым они не привыкли, были им хорошей наукой. Теперь нас будут обходить стороной. Неисчислимые расходы на эту столь далекую [войну], когда не было никаких удобств, особенно когда казна истощена, приведут к тому, что правители тех земель (Османской империи. — Пер.) не захотят [войны]. Среди пашей нет людей доблестных, желающих воевать. Предпочитают теперь обеспечить себе благосклонность дворца для большего достатка и безопасности. Сами же воины (сипахи. — Пер.) крайне обнищали из-за Хотинской войны, потому что там пало бесчисленное множество коней и верблюдов. Добывали деньги, чтобы предаваться праздности, роскоши и безмерному пьянству. Тем, кто в Константинополе, позволено бесчинствовать, а не воевать. Тем же воинам, которые размещены по окраинам государства, не захочется из-за этих гуляк погибать на границе. Поэтому так уже повелось, что турки, [живущие] на границе, с большой учтивостью принимают послов Речи Посполитой и стремятся к миру.

Обстоятельства, препятствующие сохранению этого мирного договора. Первое  — это казаки. Удерживать их без войска и с таким малым жалованьем сможет разве что Господь Бог, люди же осмотрительные [не берутся за это]. Если они (казаки. — Пер.) на море будут ходить, совершать такие нападения, то это вынудит турок предпочесть смерть в открытом бою безвестной гибели со своими семьями. Они (турки. — Пер.) проявляют по отношению к нам великое терпение, чтобы избежать необходимости вновь начинать против нас войну.

Наверняка, однако, будет то, что готовилось уже при мне (во время посольства 1622 — 1623 гг. — Пер.): на нас натравят татар, которые им уже (тому есть свидетели) предлагали свои услуги. {Турки] не отсоветовали им, тем самым дав основание надеяться, что позволят [совершить набег]. И те (татары. — Пер.), видя наши беспорядки, надеются быстро осуществить свои желания.

Второе препятствие [к установлению прочного мира]  — в том, что среди высших [османских] сановников нет таких разумных людей, которые способны бы были занять должности везиров, а тем более [таких, которые] стали бы друзьями Речи Посполитой. Государь нынешний такой неблагоразумный, что его можно назвать просто безумцем. При таких проводниках [государственной политики] легко причинить нам зло при неа подготовленности нашей [обороны].

Третье препятствие, которое нельзя устранить никакими доводами, самое серьезное  — татары. Они разделены на две [орды]. Одна  — белгородские [татары], им рукой подать до Речи [160] Посполитой. Другая  — под властью хана перекопского  — крымские татары. Белгородскими повелевает Кантемир, убрать которого турки, безусловно, не захотят, поскольку он хорошо их поддерживает против казаков в нынешних мирных условиях. В обстановке таких волнений [в столице], если бы и хотели его убрать по государственным соображениям, не могли бы, пока он силен. Этот Кантемир многие пустующие земли заселил ногайскими татарами, к которым он сам принадлежит, сильно укрепился и продолжает укрепляться. Если сперва их было 5 — 6 тысяч, то сейчас наберется до 20 [тысяч]. Начал было проникать и в Молдавию и, если будут продолжаться казачьи набеги, вероятно, ему разрешат расселить их до Днестра. Этот Кантемир объединился уже теперь с [крымским] ханом, у них одни кочевья, замыслы одинаковые, вместе и отплатят нам за казачьи набеги. Но, допустив, что казаки не дадут повода, они никак не позволят, чтобы такой подарок, как наши земли (возможность грабежа. — Пер.), уплыл из их рук. Может быть, Кантемир, хан и калга сами и не пойдут, но предводители под другими именами будут вторгаться во главе больших отрядов.

Действие указов нынешнего турецкого султана ничтожно. В самом Константинополе невозможно было воспрепятствовать тому, чтобы на улицах не курили табак и не пили, указы превратились в посмешище. В дальнейшем ими будут еще больше пренебрегать. А люди, живущие вдали [от столицы], их не только не придерживаются, но и вообще забыли. Сама необходимость, даже если бы существовали строгие запреты, вынуждает татар к этому (к набегам. — Пер.). Они [дают] пищу, одежду, иначе погибли бы. Сама доступность этих мест (владений Речи Посполитой. — Пер.), недостаток осторожности нашей, легкость сбыта [награбленных] товаров туркам испортили бы и самых лучших людей, не только алчных разбойников. Не очень-то турки из-за этого будут волноваться и восстанавливать справедливость, более того, рады будут. Едва ли без этого (без набегов. — Пер.) смогут жить и держаться, хотя и обещают. Почти все работы на суше и на море, все хозяйство держится на подданных Речи Посполитой. Даже жены и красивая прислуга родом оттуда. Если от татар не будут [поступать] все новые невольники (число которых по разным причинам уменьшается), откуда богатство возьмется? Оно обеспечивается руками пленников (крестьян у них нет), пустующие земли их заполняются стадами из Польши. Во всеуслышание уже говорят о том, что трудно им без этого (без набегов. — Пер.) продержаться.

Напоминать о справедливости только на словах и скорее выклянчивать ее, как нищие подаяния, все чаще становится обычным для [политики] Речи Посполитой. Если я, будучи великим послом моего государя, не мог ее добиться, то как смогут ее получить переводчики и гонцы, с которыми там меньше будут считаться? Ведь негоже им (туркам. — Пер.) карать и зло причинять [людям] своей крови и тем, от которых получают [161] богатства и всяческие удовольствия. А то, что татары [на польских землях], как в своих собственных владениях, чинят мерзости, даже сабель из ножен не вынимая, воодушевляет турок (поэтому Осман и решился на войну), так что и оскорбят нас и не дадут удовлетворения [нашим претензиям], только словами отделываясь, не сделают ничего, потому что [такое положение вещей] для них выгодно.

Каждый должен знать, что турки хотя клянутся именем Бога, создателя жизни, которому все возносят хвалу, но имеют еще двух богов, которых более всего почитают, — насилие и деньги. Иначе говоря, не держат данного слова, к этому их надо принуждать или [верность слову] купить.

Заканчиваю тем, что, если на какую-нибудь христианскую страну обрушится турецкая война, следует опасаться не основного турецкого войска, а татар. Это я точно предсказываю. С другой стороны, если дойдет до того, что уже решено, чтобы Кантемир с 30 тысячами молдаван и валахов, 2 тысячами людей из Буды и Канижа под предводительством Ибрагим-паши, 6 тысячами воинов пашей Печа и Герцеговины шел на помощь войску против императора, то следует особенно опасаться, чтобы татары не задумали двинуться через польскую территорию. Даже если пойдут иным путем, безусловно, захотят вести войну в Силезии.

Кто столь могущественного врага зовет на помощь, не может по своему желанию приказывать ему или направлять его. Польша так или иначе открыта для него (Кантемира. — Пер.). Следует твердо стоять на своем (в отношении татар. — Пер.): теперь устранены всякие сомнения, что они слово держат только до тех пор, пока боятся войск Речи Посполитой, действуя так из страха, а не как честные соседи.

Итак, Речи Посполитой нужно [регулярное] войско, а не ополчение, которое и войском-то назвать нельзя. Оно с божьей помощью дало бы отпор обнаглевшим от безнаказанности буджакцам. Тогда бы, в случае успеха, если Господь Бог обеспечит его, а также из-за страха  — сейчас они пренебрегают всякой осторожностью  — они остановились бы. И у других [татар], которые нас ни во что не ставят, не считаются с авторитетом Речи Посполитой, это вызвало бы страх; [прекращение татарских набегов] могло бы дать [нам] возможность держать казаков в повиновении, что укрепило бы наш авторитет в глазах турок. Добивались бы безусловно справедливости (компенсации. — Пер.) у турок и интриг соседских не боялись. [Турки], видя свою слабость и потрясения, знали бы, что Речь Посполита, характер свой изменив, готова сокрушить их могущество. В противном же случае, говорю и довожу [до сведения] как моего государя, так и Речи Посполитой, придут несчастья и поражения.

Желал бы и того, чтобы казаки были остановлены, но не согнаны [с Днепра], чтобы не раздражали турецкого султана, [162] потому что от этого нет никакой выгоды, а только этот установленный мир   — желанный для всех  — нарушается. Однако пусть бы [казаки] готовились [и ждали] решения Речи Посполитой, когда всей своей могучей силой им ударить. [А следовало бы это сделать], когда наступит время новых смут у турок и когда укоренившееся своеволие у них возобладает, из-за чего наверняка они пойдут на другие народы. [Казакам надо] действовать не так, как обычно (чем только возбуждают турок против нас), но, взяв в помощь Господа Бога, уничтожить ту слабую армаду на Черном море (что является делом возможным, как я выше показал), после чего взять Константинополь   — гнездо турецкого могущества. Издалека [Стамбул] кажется могущественным, вблизи же он слабый и без труда попал бы в их (казаков. — Пер.) руки, а если бы дал Господь Бог, и к нам бы перешел 24.

Об этом не время и не в моей компетенции говорить. Скажу только: ясно понимаю и вижу, что ни одному народу не дал; Господь Бог больших возможностей для овладения жизненными силами этого государства, кроме (народов] Речи Посполитой. И есть надежда на окончательную их (турок. — Пер.) гибель, если будем просить Бога Высочайшего и если будем не гордостью возноситься, не надменностью, а смиренно, но с мужественным сердцем захотим использовать подходящие возможности. Речи Посполитой Господь Бог те земли обещал, и я бы обосновал это подробнее, но сейчас закончу этим пожеланием.

Комментарии

1. Это утверждение Збаражского ошибочно. Уже в XV — XVI вв. в Османской империи сложилась практика составления канун-наме  — кодексов законодательных положений по административным, финансовым и уголовным делам. Правда, к началу XVII в. роль канун-наме в государственном управлении заметно ослабевает в связи с падением авторитета султанской власти.

2. Здесь Збаражский допускает явное преувеличение, ибо османская действительность не дает примеров превращения представителей низших слоев общества в «королей и монархов». Он прав лишь в отношении лиц из султанского окружения, которые из простых слуг могли подняться до высших должностей в государстве, а затем, попав в немилость, лишиться чинов и накопленного состояния, а зачастую и самой жизни.

3. Говоря о двух сословиях в османском обществе, посол имеет в виду принятое в то время деление всего населения на «военных» (аскери) и обычных подданных (реайя). К первым относились придворные, военные и гражданские чины, духовенство, ко вторым  — все податное население.

4. Автор говорит о дворцовых школах, существовавших в Османской империи с XV в., где юноши, отобранные для службы в качестве капыкулу, в течение нескольких лет проходили специальное обучение. Подобная система, впервые введенная османскими правителями, обеспечивала относительно высокий для средневековья уровень подготовки военных и гражданских должностных лиц.

5. Из дальнейшего изложения явствует, что под «прежними государями» автор подразумевал османских султанов, правивших до второй половины XVI в. Последним в их ряду был Сулейман Кануни (1520 — 1566), при котором «классические» османские порядки достигли, по мнению Збаражского и других его современников, наивысшего совершенства.

6. Збаражский считает османских султанов продолжателями традиций других правителей мусульманского мира, возникшего в VII в.

7. Здесь подразумеваются османские султаны Мехмед III (1595 — 1603) и его сын Ахмед I (1603 — (1617).

8. Речь идет об осаде венгерского города Эгера в 1596 г., во время 14-летней австро-турецкой войны (1593 — 1606), когда были отмечены случаи массового дезертирства турецких солдат.

9. Автор имеет в виду острые социальные конфликты, потрясавшие Османскую империю в конце XVI — начале XVII в. и известные в турецкой истории под названием «джелялийская смута». Одним из наиболее ярких проявлений «смуты» было восстание в 1599 — 1603 гг. под руководством Кара Языджи и Дели Хасана. К этому выступлению анатолийского крестьянства и мелких феодалов-сипахиев примкнул и ряд видных провинциальных наместников, в том числе бейлербей Карамана Хусейн-паша.

10. Перечисляя приемы «умиротворения» бунтовщиков, Збаражский отмечает важную деталь, объясняющую существование многочисленных отрядов разбойников (левендов) в XVII в. Прежде лица, добровольно записывавшиеся в турецкое войско по случаю больших походов, получали оружие и обязаны были сдать его по окончании кампании. После австро-турецкой войны, о которой речь шла ранее, многочисленные отряды отказались разоружиться и разошлись по стране в надежде получить постоянную службу при дворе какого-либо влиятельного феодала. В дальнейшем Порте пришлось примириться с подобным поведением воинов.

11. Збаражский подразумевает конфликт Османа II с шейх-уль-исламом Эсад-эфенди. Подстрекаемый своим духовным наставником Омер-эфенди, молодой султан вскоре после вступления на престол резко ограничил сферу деятельности муфтия, сведя ее к изданию фетв. В 1620 г. Осман взял себе в жены дочь Эсад-эфенди вопреки воле отца, чем еще более осложнил свои отношения с муфтием.

12. С планами военных преобразований Османа II читатель может познакомиться, обратившись к публикуемым в данном сборнике хронике Туги и письму польского дипломатического агента в Стамбуле Сулишовского.

13. О том же пишет в своих донесениях Т. Роу: «Турецкая монархия зиждется на слабых основах, она поколеблена и потрясена, ее правители зависят от страстей своих собственных невольников, анархия подготовила все, чтобы она (империя. — Пер.) стала жертвой любого наглеца» (Wyjatki z negocyacyj kawalera Sir Т. Roe. — Zbior pamietnikow historycznych о dawnej Polszcze., T. 5. Lipsk, 1840, c. 325).

14. Автор, вероятно, пишет о бейяербее Диярбекира Хафиз Ахмед-паше, ставшем через несколько лет великим везиром.

15. Речь идет об эмире из Ливана Фахруддине Мааноглу и бейлербее сирийской провинции Триполи Сейфоглу Али-лаше, выступивших в конце 1622г. против Порты.

16. Збаражский пишет о восстании, поднятом в 1623 г. в Багдаде местными янычарами во главе с их командиром Бекиром. Оказавшись не в состоянии подавить это выступление и опасаясь сговора Бекира с иранским шахом Аббасом I, Порта была вынуждена назначить главу восставших бейлербеем Багдада. В дальнейшем Бекир-паша без всякой поддержки со стороны других османских военачальников пытался оборонять город от превосходящих сил иранцев, но в 1624 г. город был ими захвачен.

17. О мятеже Абаза-паши подробнее рассказано в хронике Туги.

18. Джезаир  — турецкое название Алжира.

19. Каждый сипахи  — владелец тимара, собираясь в поход, должен был привести с собой определенное число воинов-джебелю. В среднем полагалось, чтобы с каждых 3 тыс. акче дохода сипахи снаряжал по одному джебелю.

20. Приводимые Збаражским данные очень близки к тем, которые сообщает Роу. Так, он отмечает, что в азиатских владениях султана число семей, платящих подати, уменьшилось до 75 тыс.; многие сельские жители были вынуждены оставлять свои селения из-за несправедливости и жестокости правителей: «За три дня пути по Греции или по Анатолии не увидишь ни одного человека, не достанешь ни яйца, ни глотка воды» (Wyjatki z negocyacyi..., с. 326).

21. К таким же выводам приходит в своих донесениях и де Сези: «Морской флот очень плох, и, даже если снаряжены галеры, не найдется людей ни для того, чтобы командовать, ни для того, чтобы воевать» (Акты исторические, относящиеся к России... собранные А. Тургеневым. Т. 2. СПб., 1842, с. 427).

22. Схожую картину рисует Роу в своем донесении от 30 мая 1623 г.: «Двинулось 45 различных, плохо вооруженных галер, посланных скорее по инерции, чем в надежде на успех, с воинами, которые не желали повиноваться. Две недели перед отплытием они так грабили [Стамбул], что все магазины пришлось закрыть. Разбойничали на улицах, врывались в дома, требовали денег даже от своих начальников. Никто не решался дать им отпор, опасаясь, как бы не сожгли город» (Wyjatki z negocyacyi..., с. 323). [184]

23. Спустя год после отъезда Збаражского де Сези сообщал: «Недавно (летом 1624 г. — Пер.) три галеры были посланы к выходу в Черное море как заслон от казаков, но, простояв в гавани два дня без сухарей, пороха и прочих припасав, команды разбежались. На следующий день явился ко мне старый Халил (капудан-паша. — Пер.) и просил продать ему три бочонка пороха» (Акты исторические..., с. 427).

24. Подобные идеи Збаражского перекликаются с высказываниями Роу который считал, что Османская империя настолько ослаблена, что 30 тыс. воинов, даже не прибегая к оружию, могли бы дойти до стен Константинополя Раз Европа не в силах собрать даже такую армию, а христианские государи не в силах пренебречь собственными распрями и объединить свои силы дабы завладеть этой добычей, которая сама будто бы идет им в руки, — это «рок, проклятие мира». Вот почему Османская империя достигла такой мощи и величия. «Теперь не хватает только сильной руки, чтобы свалить эту расшатанную стену» («Wyjatki z negocyacyi..., с. 325)


Текст воспроизведен по изданию: Османская империя в первой четверти XVII века.  М. Наука. 1984.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.