Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ТАЛЛЕМАН ДЕ РЕО

ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ

HISTORIETTES

Нинон

Нинон была дочерью де Ланкло, который находился на службе у г-на д'Эльбефа и очень хорошо играл на лютне. Она была еще совсем ребенком, когда ее отец вынужден был покинуть Францию из-за того, что заколол Шабана, причем так, что это могли посчитать убийством, ибо Шабан не успел еще выйти из кареты, как Ланкло пронзил его шпагой.

В его отсутствие девочка подросла; поскольку она отличалась живым умом, хорошо играла на лютне и превосходно танцевала, особливо сарабанду, жившие по соседству дамы (это было в Маре) часто приглашали ее к себе; хотя красотою она не блистала, в ней всегда было много приятности.

Ей было всего тринадцать лет, когда во время процессии Страстей господних, увидев, что все плачут, она спросила: «Чего это они? qu'importa que maten se ressuscitan?» 307. Это была испанская песенка, распевавшаяся в ту пору и сложенная в честь прекрасных женских глаз. Ее мать узнала про это и просила некоего иезуита хорошенько намылить ей голову. Нинон призналась мне, будто с той самой поры она поняла, что всякая религия — не что иное, как воображение, и во всем этом нет никакой правды.

Первым, кто приволокнулся за ней, был Сент-Этьен: он вел себя с ней крайне свободно. Мать полагала, что он женится на Нинон; но в конце концов эта связь окончилась. Затем в Нинон влюбился шевалье де Pape. Говорят, будто однажды, когда ее домашние не хотели, чтобы она с ним говорила, Нинон, увидя в окно, что он переходит улицу, быстро сбегает вниз и заговаривает с ним. Им сильно мешал какой-то нищий; Нинон нечего было ему дать. «На вот, — сказала она, протягивая ему свой носовой платок, обшитый кружевами, — и оставь нас в покое». [214]

Тем временем за нею стал упорно волочиться Кулон: он тоже домогался ее. Я полагаю, что он сговорился с матерью Нинон в Мениль-Корнюэле. Благодаря г-же Кулон все это раскрылось; тогда все порядочные или так называемые порядочные женщины отвернулись от Нинон и перестали с ней встречаться. Кулон сбросил маску и стал открыто содержать ее; он давал ей пятьсот ливров в месяц, которые, говорят, продолжал ей выплачивать восемь или десять лет подряд, до 1650 года, хотя за это время меж ними и случались ссоры. Некоторое время спустя к Кулону присоединился Обижу и стал вносить свою долю.

Первый, в кого она влюбилась, был покойный г-н де Шатийон, убитый под Шарантоном; в ту пору он был просто Дандело. Она написала ему и назначила свидание. Шатийон пришел, но он был непостоянен и вскоре бросил ее. Нинон же, которая, как это видно будет из дальнейшего, была скорее склонна бросать сама, нежели быть брошенной, не могла стерпеть подобного обращения и пожаловалась Ламуссе; он примирил их, вернув ей сбежавшего. Рассказывали, — но я в этом сомневаюсь, — будто из мести она нарочно заразилась, чтобы наградить и его, да столь основательно, что он долго не мог поправиться: у него была жидкая кровь и он легко заболевал. Это, быть может, спасло ему жизнь, ибо, не заболей он, ему, служившему под началом маршала де Граммона, пришлось бы участвовать в сражении при Онкуре 308 и, должно быть, остаться на поле брани. Позднее у Нинон было изрядное число возлюбленных; тем не менее Кулон по-прежнему оказывал ей денежную поддержку.

Севиньи, Рамбуйе были ее любовниками по три месяца. У нее был сын от Мере и еще один от Миоссанса.

Однажды во время прогулки на Кур-ла-Рен она увидела, как маршал де Граммон пригласил какого-то статного мужчину, проезжавшего мимо верхом, пересесть к себе в карету. Это был Навай, в ту пору еще не женатый; он ей понравился. Она велит передать, что будет очень рада побеседовать с ним после прогулки; короче говоря, она увозит его к себе. Они ужинают; после ужина она отводит его в весьма опрятную спальню, предлагает ему лечь и ждать — к нему, мол, скоро придет подружка. Он же, должно быть устав, засыпает. Увидев его спящим, Нинон отправляется спать в другую комнату, унося с собой платье этого сони. Наутро, спозаранку, она надевает это платье, нацепляет шпагу и входит в спальню, отчаянно ругаясь. Навай просыпается и видит перед собою человека, который готов все сокрушить. «О сударь, — говорит он, — я человек чести и готов дать вам удовлетворение; ради бога, поговорим начистоту!». Тут Нинон расхохоталась. Но при всем том, говорят, он доставил ей весьма умеренное удовольствие. Он сильно волосат; она ему сказала: «Вы, должно быть, очень сильный, уж больно вы воздержанны».

Шарлевалю, который умолял ее о том, о чем вы догадываетесь, она сказала: «Жди моего каприза». Он был ее первой жертвой; ни разу он от нее так ничего и не добился, так же как и Бранкa. Но больше всего [215] меня удивил покойный Моро, сын заместителя Верховного судьи; он был весьма приятен собою. Нинон всегда желала иметь его своим другом; но он так и умер, не добившись ее благосклонности. Ее любовников делили на три разряда: тех, кто платил, к коим она была совершенно равнодушна, терпя их лишь до поры до времени, пока они были ей нужны; тех, кого она мучила, и любимчиков.

Она говорила, что ей очень нравятся белокурые, но они не столь пылки, как темноволосые. В 1648 г. она совершила путешествие в Лион: одни говорили, будто для того, чтобы втайне излечиться от какого-то недуга, (Я не думаю, чтоб она когда-либо страдала дурной болезнью.) другие — будто это была просто прихоть. Еще говорили, что ради Виллара Орондата 309, впоследствии посла в Испании, и что она проделала это путешествие на почтовых, как курьер, а не в портшезе, как это делалось позднее, и притом переодетая мужчиною. Она говорила, что сделала это с целью удалиться от света, и в самом, деле, она поступила в монастырь. Там лионский кардинал пленился ее прекрасным нравом и пошел ради нее на какие-то безумства.

Один из братьев Перрашонов влюбился в Нинон без памяти, ничего от нее не требуя; умолял разрешить ему изредка видеться с нею и подарил ей дом, который стоил, должно быть, восемь тысяч экю; но потом он стал домогаться того, в чем она никак не хотела ему уступить, и в одно прекрасное утро она, будучи бескорыстной, вернула ему подношение.

По возвращении Нинон твердо решила принадлежать лишь тем, что ей приглянутся; она сама делала первый шаг, говорила или же писала им о своей склонности. Она любила Севиньи, даром что он был женат, в течение трех месяцев или около того, причем это ему ничего не стоило, ежели не считать какого-то дешевого перстня. Когда он ей наскучил, она ему об этом сказала и взяла на его место Рамбуйе на последующие три месяца. Она в шутку так ему и написала: «Думаю, что любить тебя буду три месяца; для меня это целая вечность». Шарлеваль, застав у Нинон этого юнца, подошел к ней и шепнул ей на ушко: «Дорогая, по внешнему виду это, должно быть, один из ваших капризов». С той поры ее мимолетных любовников называют ее капризами, и она говорила, например: «У меня сейчас двадцатый каприз», — желая сказать, что взяла себе двадцатого любовника.

Пока Нинон кого-нибудь любила, никто не приходил к ней, кроме предмета ее увлечения; у нее, правда, бывали еще и другие, но только как приятные собеседники; кое-кто оставался ужинать, ибо стол у нее был довольно приличный. Дом у нее был обставлен вполне сносно; она всегда держала небольшую двухместную карету.

За Рамбуйе последовал Вассе. От него она получала содержание; он был очень богат и не перестал выплачивать эти деньги, даже когда время [216] его миновало; но, подобно Кулону и Обижу, он бывал с ней близок, лишь когда у нее появлялось желание.

Фурро, претолстый малый, сын г-жи Ларше, замечательный лишь тем, что он превосходно знает толк в мясе, был у Нинон чем-то вроде банкира; она переводила на его имя свои векселя: г-н Фурро благоволит уплатить и т. д. Полагают, что он от нее почти ничего не получал. Она говорила, будто заметила у него опухоль на бабке, настолько он казался ей похожим на лошадь.

Шарлеваль, один из господ д'Эльбенов и Миоссанс сильно способствовали тому, чтобы приобщить Нинон к вольнодумству. Она говорит, будто нет ничего дурного в том, чем она занимается, не скрывает, что ни во что не верит, хвалится тем, что стойко держалась во время болезни, когда думали, что конец ее уже близок, и приобщалась святых тайн лишь из приличия. От этих троих господ она переняла особую манеру изъясняться и делать смелые умозаключения на манер философов; читает она одного Монтеня и судит обо всем, как ей вздумается. В письмах ее есть пылкость, но мысли излагаются беспорядочно. Она требует уважения к себе от всех, кто ее посещает, и не потерпела бы, чтобы самый знатный придворный посмеялся над кем-либо из ее гостей.

Кулон и она рассорились (в 1650 году), потому что Нинон рассталась с кварталом Маре ради Сен-Жерменского предместья 310, где жил Обижy. Покойный Моро младший, сын супруги заместителя Верховного судьи, был в ту пору без памяти влюблен в Нинон; он благоговел перед нею, словно перед королевой; он ей платил, но неизвестно, спал ли он с нею. Я слышал от соседей, что его лакей всегда читал записки своего хозяина, перед тем как передать их Барышне, и ответы Барышни по выходе от нее. Она как-то спросила Рамбуйе: «Скажите, такой-то хорош собой? Мне очень хочется острой приправы». Она говорила это, как вполне порядочная женщина, ибо всегда знала меру и весьма редко отваживалась забеременеть.

Во время поста 1651 года придворные частенько лакомились у нее скоромным; к несчастью, кто-то выкинул однажды из окна кость на голову проходившего мимо священника из церкви Сен-Сюльпис. Этот священник пошел к кюре, поднял у него большой шум, и движимый усердием, добавил, словно речь шла о какой-то мелочи, что в этом доме убили двух человек, не говоря уж о том, что там открыто едят мясное. Кюре пожаловался на это окружному Судье, который был мошенником. Нинон, узнав об этом, послала г-на де Кандаля и г-на де Мортемара к судье для переговоров, и тот учтиво принял их.

Следующим летом, присутствуя на проповеди, Нинон оказалась подле г-жи Паже, жены докладчика в Государственном Совете. Эта женщина с большим удовольствием побеседовала с Нинон и спросила у Дюпена, казначея, ведавшего мелкими расходами Короля, кто эта дама. «Это г-жа д'Аржанкур, из Бретани, которая приехала сюда по поводу своей тяжбы». [217] Имя д'Аржанкур он назвал в насмешку 311; г-жа Паже не поняла шутки и спросила у Нинон: «Сударыня, вам, стало быть, предстоит судебный процесс? Я помогу вам; мне будет весьма приятно похлопотать о такой милой женщине». Нинон кусала себе губы, с трудом удерживаясь от смеха.. В эту минуту с ней раскланялся Буаробер. «Откуда вы его знаете?» — спросила г-жа Паже. — «Я его соседка, сударыня, я остановилась в этом предместье». — «Ах, никогда ему не прощу, что он нас покинул ради этой мерзавки Нинон». — «О, сударыня, — откликнулась Нинон, несколько озадаченная, — не следует верить всему, что говорят: быть может, это честная девица, ведь и про вас и про меня могут тоже наболтать разное; злые языки никого не щадят». (Эта г-жа Паже ведет легкомысленный образ жизни). По выходе из церкви Буаробер подошел к ней и сказал: «Вы очень мило побеседовали с Нинон». H тут эта дама необычайно разгневалась на Дюпена, а также и на Нинон; однако она нашла ее такой приятною, что Дюпен отважился привести Нинон в сад Тевнена, глазного лекаря, у ворот Ришелье, где прогуливались обычно его соседи. Г-жа Паже, жена племянника г-жи Тевнен, оказалась там в числе других и снова побеседовала с Нинон.

Однажды в присутствии Нинон ополчились на Буаробера за то, что ему нравятся красивые мальчики. «Право же, — сказал он, — об этом не стоит говорить в присутствии мадемуазель». — «Пренебрегите этим,— сказала она,— уж не настолько я женщина, как вы воображаете».

Ее последним возлюбленным был Вилларсо. Дабы проще видеться с ним и не жить в Париже (это происходило в 1652 году), она отправилась в Вексен, к знатному дворянину по имени Варикарвиль; он богат и хорошо кормит людей; но это оригинал, особливо по части еды, ибо не ест ничего, что было бы живым, но не в силу отвращения (как некий дворянин из Боса по имени д'Отей, которого на этот счет никак нельзя было провести: у него всегда начиналась тошнота), а по убеждению.

Варикарвиль мало во что верит, так же как и Нинон. Однажды они заперлись вдвоем, чтобы пофилософствовать. У них спросили, чем они заняты. «Мы пытаемся, — ответила Нинон, — свести наши верования к определенным положениям. Кое-что мы уже сделали; следующий раз мы поработаем над этим как следует».

От Вилларсо у Нинон было двое детей. Люди говорили: «Она стареет, она становится постоянной». В ту пору ей было около тридцати лет.

Однажды, в самый разгар своей влюбленности Вилларсо увидел в окно, — ибо он нарочно поселился в доме насупротив, — что у Нинон горит свеча; он послал спросить, не пускают ли ей кровь. Она ответила, что нет; тогда он решил, что она, стало быть, пишет письмо какому-нибудь сопернику. Его охватывает ревность, он хочет бежать к ней; в своем неистовстве вместо шляпы насаживает себе на голову серебряный кувшин, да с такой силою, что потом лишь с большим трудом этот сосуд [218] удается с него содрать. Нинон не сумела рассеять его сомнения; он опасно заболевает. Нинон так этим растрогана, что отрезает себе волосы — а они у нее великолепны — и посылает их Вилларсо, дабы он видел, что она не желает ни выезжать, ни кого-либо принимать у себя. Такое самопожертвование благотворно сказывается на состоянии больного: лихорадка тотчас же проходит. Узнав об этом, она идет к нему, ложится в его постель, и они не встают с нее целую неделю.

Два года спустя один высокий, статный малый, по имени де Муссе (родом он из Бове), по возвращении из Швеции, где королева за красивую внешность сделала его капитаном своей гвардии (впоследствии она вынуждена была лишить его этой должности, поскольку другие французы утверждали, будто он не дворянин; еще до этого он побывал на Кандии 312, где состоял на военной службе у венецианцев), — так вот, этот де Муссо, познакомившись с Нинон в Комедии, пришел навестить ее; она приняла его лежа в постели. «Кто вы такой, — спросила она, — вы, берущий на себя смелость входить ко мне, не будучи представленным?». — «У меня нет имени», — ответил он. «А родом вы откуда?».—«Я пикардец» (она ненавидит пикардцев). «А где вы воспитывались?». — «На Кандии». — «Боже мой! что за человек! а вы, случаем, не вор? Пьеро, смотрите в оба, чтобы он чего-нибудь не стащил. Я не знаю, кто вы такой, мне нужен поручитель». — «Я приведу вам Буаробера». — «Это не то, что мне нужно, да и вам тоже». — «Тогда я приведу Роклора». — «Он слишком гасконец» (заметьте, что обоих он знал только по виду). «Но будь у меня поручитель, что бы тогда?».— «Там было бы видно; вы пожили бы некоторое время здесь, ведь я переменчива. Пьеро бы вам прислуживал». — «Но у меня нет ни гроша, — говорит он, — меня надобно содержать».— «Сколько же вам надобно?». — «Пистоль в день». — «Полноте, — говорит она, — я даю вам сорок су». Наконец он проговорился и назвал Рамбуйе, который был ему знаком. «О! — воскликнула она, — вот его я согласна взять в поручители». На этом они расстались. Впоследствии этот малый перешел на службу к г-ну де Ноаю.

Любовное увлечение Вилларсо доставило немало огорчений его жене. Буаробер рассказывает, что однажды, когда он зашел к Вилларсо, — ибо, бывая в Париже, квартирует в доме, который ему продал, — воспитатель детей Вилларсо, желая показать Буароберу, насколько образованы его питомцы, спросил у одного из них: — Quis fuit primus monarcha? Nembrot. — Quem virum Semiramis? Ninum 313. Г-жа де Вилларсо сильно разгневалась на учителя. «Поистине, — сказала она ему, — вам следовало бы воздержаться и не обучать детей всяким гадостям»; и добавила, что упоминание этого имени у нее в доме оскорбительно.

Вилларсо приревновал Нинон к маршалу д'Альбре (1656), который, ничего не добившись у девицы дю Герши, жившей напротив Нинон, перешел ручей и прельстил Нинон вторично. Он открыто похвалялся, что пленен ею навсегда. [219]

В «Мемуарах эпохи Регентства» можно прочесть о преследованиях, которым святоши подвергли бедную Нинон, и о том, что произошло с ней в дальнейшем.

По навету г-жи де Граммон, злобной лицемерки, о которой Маршал, ее супруг, говорил, что она даст тридцать очков фору самому сатане, Королева-мать велела заточить Нинон в монастырь Мадлонетт. Г-же де Вандом было поручено выполнить это. Нинон обвиняли в том, что она де заражает вольнодумством придворную молодежь. После этого пошли разговоры, будто все придворные волокиты собираются осадить монастырь Мадлонетт; нарядили стражу, которой приказано было ходить дозором вокруг монастыря всю ночь. В другой раз пошли слухи, будто какие-то блестящие кавалеры измеряли из соседнего дома высоту стен монастыря, и. т. д. Все это наделало такого шума, что Нинон пришлось оттуда взять, но с условием, что она проведет некоторое время в монастыре в Ланьи. Ее навещало такое множество народу, что хозяин харчевни «Королевский меч» нажил себе на этом состояние. Буаробер отправился туда повидать свою божественную, как он называл Нинон. С ним был маленький лакей, и когда Буаробер уехал, служанка спросила того, кто занял ту же комнату: «Сударь, прикажете постлать только одну постель для вас и для вашего лакея, как для г-на аббата Буаробера?». Нинон рассердилась на Аббата и сказала: «Уж лакей-то мне совсем не нужен». — «Вы ничего в этом не понимаете, — ответил Буаробер, — ливрея придает особую прелесть».

В 1671 году Нинон увлеклась знакомым мне молодым человеком. Однажды, когда они вместе ехали в карете, она заметила, что ее спутник смотрит на всех проходящих женщин. «Э, да вы умеете заглядываться», — говорит она и тут же влепляет ему основательную пощечину: она уже не молода и не уверена в своих чарах.

Некий аббат, который величал себя аббатом де Понсом, большой лицемер, корчивший из себя знатную особу и бывший всего-навсего сыном провинциального шапочника, довольно удачно угождал ей; это был пройдоха, который, не имея ничего, стал обладателем шести-семи тысяч ренты; это прообраз Тартюфа 314; однажды он признался Нинон в своей страсти, влюбившись в нее. Говоря о своем увлечении, он сказал Нинон, что ей не надобно удивляться, что самые прославленные святые были подвластны чувственной страсти; что святой Павел 315 был влюбчив, а блаженный Франциск Сальский не смог избавиться от сего греха.

Мне это напомнило графиню де Ла-Сюз, которая незадолго до смерти влюбилась в созданный ею образ Иисуса Христа; она представляла себе его высоким, темноволосым юношею, весьма привлекательным. Когда Нинон сказала ей: «Мне кажется, что он белокур», — Графиня ответила: «Отнюдь, дорогая моя, вы ошибаетесь; я знаю доподлинно, что он был темноволос». [220]

Провансальцы и их супруги

Советники этого края по большей части дворяне. Обычно до вступления в должность они успевают совершить два или три путешествия на гребных судах и подраться на дуэли. Находятся среди них и такие, у которых сутана держится всего лишь на одной пуговице, и такие, которые не перестают биться на шпагах — даром что они сенаторы. Они презирают всех остальных людей на земле, а друг с другом иной раз обращаются весьма странным образом, как вы сейчас это увидите, прочитав о ссоре, случившейся между двумя советниками из-за павлина.

В Эксе у одного советника парламента был павлин, которого он держал на довольно большом дворе, усаженном деревьями; у другого советника, его соседа, был сад, самый чистый в городе. Сад и двор соприкасались, так что павлин частенько залетал в этот сад, и поскольку эта птица скребет землю, она всегда что-нибудь в саду портила. Хозяину сада это надоело; но вместо того чтобы поговорить с соседом учтиво и предложить ему вырвать у павлина несколько самых больших перьев, чтобы помешать ему перелетать через ограду, владелец сада велел передать своему соседу через секретаря, что, ежели тот не воспрепятствует птице залетать в его сад, он убьет павлина в первый же раз, как его обнаружит. Секретарь застал лишь одного из братьев Советника и передал ему поручение, но не в столь резких выражениях. Брат, совсем еще юноша, обещал, что перескажет все Советнику, но, как видно, об этом забыл. Назавтра владелец сада убивает павлина, не осведомившись даже у секретаря, выполнил ли тот его поручение. Он держался гордо и смотрел на своего соседа свысока, считая себя более знатным, более богатым и потому еще, что недавно женился на дочери маркиза д'Ирвиля из Дофине. Он убивает павлина из пистолета и посылает птицу с лакеем к своему собрату, который в то время ушел во Дворец Правосудия; сам он отправляется туда же, а из Дворца в загородный дом, откуда возвращается только вечером. Первый Советник находит своего павлина мертвым на кухне. Он приходит в ярость: собирает своих друзей, которые — их человек пятьдесят, — хорошенько обсудив все происшедшее, взламывают заднюю дверь в саду обидчика и с помощью всех железных предметов, которые оказываются у них под рукою, учиняют в саду полный разгром. Хозяйка дома пытается их уговорить; но, вместо того чтобы отнестись к ней с подобающим почтением, они нагло грубят. Муж, вернувшись в тот же вечер, созывает своих приятелей: обе партии умножаются в числе, в городе вот-вот разгорится настоящая баталия. Тем временем происходит двадцать вызовов на дуэли между молодыми представителями обеих партий; и вот, вместо одной ссоры, их вспыхивает целая сотня. Граф д'Алэ, губернатор провинции, оказался в довольно затруднительном положении. Маркиз д'Ирвиль, узнав об этом скандале, пускается в путь в сопровождении такого множества дворян Дофине, что [221] губернатор вынужден выставить охрану у всех переправ через Дюранс, дабы воспрепятствовать его прибытию. В конце концов г-н д'Ирвиль прибывает один, и, когда спор уже почти улажен, граф д'Алэ, знающий, что это человек весьма рассудительный, просит Маркиза изложить письменно те требования, которые, по его мнению, могли бы возместить убытки, причиненные его дочери, приписав к этому то, что сам сочтет нужным: он, Граф, всецело полагается на него. Маркиз д'Ирвиль так хорошо разобрался во всех подробностях ссоры и во всех сопутствующих обстоятельствах и предъявил столь разумные требования, что граф д'Алэ не изменил ни одного слова во всем, что тот написал, и сказал ему: «Сударь, вы требуете меньше, нежели я готов был вам отдать».

Этот павлин напомнил мне трех гусят, из-за которых все беарнские дворяне чуть было не перегрызли друг другу горло. Некий дворянин, желая угостить г-на де Граммона, заказал в деревне у одного из соседей трех гусят, которых откармливал крестьянин; в этом краю мелкой птицы не едят, и еще недавно там даже и теленка не забивали — на том основании, что со временем он становится быком. Владелец деревни заявил, что гусят он бережет для себя; он, правда, их не забрал, но запретил крестьянину отдавать тому дворянину. Тот забирает их насильно — и вот вся знать уже в седле. Г-н де Граммон с превеликим трудом положил конец раздору.

Один марселец, имени которого я так и не узнал, был захвачен на море турецким пиратом и помещен вместе с другими пленниками, среди коих находилась миловидная девушка итальянка; он влюбился в нее, а она полюбила его. Эта девушка была отдана Султанше, которой она сказала, что марселец — ее муж. Принимая сие во внимание — девушка весьма понравилась своей госпоже, — марсельца определяют в сераль слугою Султана; обоих заставляют отречься от христианства. Капуцины 316 разрешили им это с некоторыми смехотворными оговорками. Итальянка становится богатой и предлагает мужу бежать, забрав сокровища и детей (ибо их успело родиться несколько). Супруги бегут, но в одно прекрасное утро, еще на магометанской земле, муж внезапно исчезает один, захватив с собою все деньги и оставив жене только детей. Она возвращается обратно в Константинополь, рассказывает Султанше, что муж ее обманул и что, разгадав его замысел убежать к себе на родину, она отказалась следовать за ним и возвратилась с детьми, но этот вероломный человек обобрал ее. Султанша и на сей раз облагодетельствовала ее; а через несколько лет Итальянка, воспользовавшись тем, что ей доверяют, бежала в Марсель с имуществом и детьми. Муж отказывается ее признавать; но в конце концов, видя, что все кругом клеймят его неблагодарным, он вынужден ее признать и вступить с нею в законный брак.

Провансальцы — завзятые рифмачи. Желая кому-либо отомстить, они сочиняют песенки. На г-на д'Эпернона они написали ужасные куплеты. [222] Люди Герцога побуждали его наказать виновников. «Эх, господа, — отвечал он, — да пускай себе поют, сколько им влезет».

Что до провансальских дам, то, помимо злоречия, привычного для небольших городков, у них заведено выкладывать все начистоту во время карнавала, так что почти всегда там без ссор не обходится; они весьма надменны, и вот тому отличный пример.

Барон д'Альмань выдал одну из своих дочерей за г-на де Жук. Г-н де Жук и архиепископ Экский оба претендуют на право почетного владения неким сельским приходом. Однажды во время одного богослужения, на которое должен был прибыть и Архиепископ, г-жа Жук, желая сидеть на почетном месте, приказывает убрать стул, приготовленный для Архиепископа, ставит свой и усаживается. Приезжает Архиепископ и находит место занятым. Нашей даме этого кажется мало, она вдобавок оспаривает свое право на место и, говорят, даже замахивается на прелата. Это была невысокая женщина, довольно хорошенькая и чертовски надменная. Мне бы хотелось, чтобы архиепископ Экский стал бы в ту пору уже кардиналом де Сент-Сесиль, дабы посмотреть, что стали бы делать эти две умные головы.

Мадемуазель Диоде

Мадемуазель Диоде — дочь некоего г-на Диодати из Марселя (ибо Диоде — это имя искаженное), дворянина родом из Лукки. Она была хорошо сложена и весьма неглупа. По пути в Италию (было это в 1638 году) я проезжал через те края и сказал этой девице несколько любезных слов; она ответила, что читает «Правдивое зерцало» 317 сочинения Ла-Серра. И далее она продолжала читать что попало и стала настоящей педанткой; только и говорила что о книгах и занимала гостей беседами о науке. Некий иезуит, как говорят, научил ее латыни. Рассказывают, будто однажды ее навестил некий молодой кавалер Мальтийского Ордена 318, которому она принялась цитировать Аристотеля, Платона, Заратустру 319 и Гермеса-Трисмегиста 320. Юноше это доставило не слишком большое развлечение; он прощается с м-ль Диоде, она хочет его проводить; он делает все возможное, чтобы отговорить ее, и наконец падает на колени: «Именем Платона, Аристотеля, Заратустры умоляю вас, мадемуазель, не наносите мне этого оскорбления». Стоило приехать в Марсель какому-нибудь иноземному принцу, как она делала все возможное, чтобы на бале сидеть подле него. В этих краях балы бывают зимой и летом. Но она ко всем относилась с презрением и полагала, что только ей одной подобает занимать гостя. Особливо это проявилось, когда через Марсель проезжал какой-то датский принц. Она позволяла ему ухаживать за собою, терпеливо выслушивала все любезности, на которые способен данец, а ведь в этом человеке не было ровно ничего примечательного, кроме знатного [223] происхождения. Все ополчились на нее за то, что она обратилась с приветственной речью к шевалье де Гизу, когда тот вернулся из Флоренции. Вот как это было: когда Шевалье прибыл, г-жа Диоде и ее дочь случайно прогуливались по набережной порта; эта женщина, о которой немного злословили по поводу ее отношений с покойным г-ном де Гизом, по недомыслию стала расточать Шевалье любезности по-провансальски, ибо не все марсельские дамы и барышни говорят по-французски; Шевалье ровно ничего не понял, тогда взяла слово дочь и наговорила много приятного, из чего он, должно быть, понял не больше, чем из провансальских любезностей, и отвечал обеим дамам только учтивыми поклонами.

Через несколько лет Скюдери, получив должность настоятеля церкви Нотр-Дам-де-ла-Гард, обосновался в Марселе и перевез туда свою сестру; наша ученая барышня не упустила возможности завязать дружбу с людьми, пользующимися известностью. Беседы с м-ль Скюдери в некоторой мере излечили ее от педантских разговоров: заметив, что ее собеседница не упоминает о Заратустре и т. п., она не отважилась о нем заговорить. Однажды — правда, это было в начале их знакомства — она сказала: «Но, мадемуазель, в Писаниях святых отцов я этого не читала». Она не могла жить без своей новой подруги, и встречались они почти каждый день; в конце концов через полтора года она поссорилась с м-ль де Скюдери, и это еще очень долгий срок для м-ль Диоде, ибо до тех пор она ни с кем не могла оставаться в ладах более чем полгода.

Вот как произошла эта ссора. Некий провансальский дворянин, барон де Ла-Бом, человек неглупый, но довольно странный, проухаживав за нашей девицею добрых два года, сказал г-же де Скюдери, будто делал это лишь из жалости и ради того, чтобы она, окажись на его месте кто-либо другой, окончательно не заучилась; но что, будучи вынужден уехать из Марселя на довольно долгий срок, он по возвращении своем обнаружил, что она совсем свихнулась. И вот Барон перестал за ней ухаживать, а она в своем сердчишке затаила на него злобу. На следующий год во время карнавала он появился в Марселе; Диоде и две другие дамы пришли на маскарад одетые турчанками, причем очень богато, ибо в Марселе можно достать самые настоящие наряды султанши. На вечер, где они были, приехал и Барон; когда во время танца их заставили снять маски, Диоде случайно оказалась напротив него. На следующий день м-ль де Скюдери в самый разгар бала подсылает к Диоде и ее подругам человека в маске, который передает им страничку письма, присланного якобы из Константинополя, в коем сообщается, будто из сераля Великого Турка 321 исчезли три султанши, причем одна из них (указывались приметы Диоде) бежала оттуда, дабы разыскать удравшего от нее раба-христианина; но ей, как видно, его не разыскать, ибо он отдал себя под покровительство царицы Мавританской: это довольно смуглая дама, в которую он влюблен. Наша девица оказалась столь глупа, что пришла от этого в крайнее негодование, хотя ей пора было бы уже привыкнуть [224] слышать о себе нелестные отзывы; и больше с м-ль Скюдери она не встречалась.

Некий молодой парижанин, сын Скаррона де Вор, чиновника по сбору соляной пошлины и зять г-на де Вилькье, ныне маршала д'Омона, командовал галерой Королевы и как раз в ту пору возвратился в Марсель из небольшого плавания. Не успел он увидеть нашу девицу, как тотчас же в нее влюбился, хотя до того видел ее сотни раз и все такой же красивою, какою она была в те годы; она хорошо сложена, хотя, пожалуй, слишком полновата. Молодой человек тут же признается ей в любви и просит ее руки; выслушав его, она соглашается стать его женой, — это она-то, которая столь часто смеялась над ним и не раз убеждалась, что у него нет ни ума, ни сердца. Сие показалось м-ль Скюдери тем более странным, что ей приходилось слышать от Диоде, будто для того, чтобы ей понравился человек не дворянского происхождения, он должен обладать необыкновенным великодушием. Отец де Вора (таково имя нашего жениха) узнает об этом и посылает сообщить сыну, что не согласен на этот брак, ибо невеста не имеет состояния. Невзирая на его запрет, мать и дочь, ибо отец девицы к тому времени умер, испрашивают у церковных властей разрешения на брак; им отказывают. Наконец, прибегнув к обману, они посылают своего кюре к г-ну д'Альманю, который живет по другую сторону порта, и там, после того как он отказал в испрашиваемом ими благословении, стоя перед ним на коленях, они торжественно заявили присутствовавшему тут же нотариусу, что берут друг друга в супруги; а оттуда направились, уж не знаю почему, завершить свой брак в таверну какой-то дрянной деревушки.

Через некоторое время Диоде приехала в Париж. Родители мужа не пожелали ее видеть. Впоследствии, подружившись с фрейлинами Королевы, она сумела с их помощью добиться того, чтобы г-н де Вилькье ее принял. Долгое время она чувствовала себя не в своей тарелке. Потом, уже по случаю Великого юбилея 322, ее свекор уступил; вскоре он умер, оставив им состояние. Диоде быстро привыкла к новой роли. Эта женщина заботливо печется о хозяйстве и о делах, и никто о ней дурно не отзывался.

Различного рода любовники

Незадачливые

Сожон, дворянин из Сентонжа, гугенот, был влюблен в сестру одного из своих соседей, с которым был не в ладах, и был любим ею. На одной свадьбе брат девушки запретил ей танцевать с Сожоном, а она пошла. Брат рассвирепел; ушел с празднества и увел ее с собою. Опасаясь, как бы он ее не побил, Сожон следует за ними; они встречаются, брат идет на Сожона с пистолетом в руке, стреляет, но не попадает. Сожон [225] стреляет в ту минуту, когда девушка, сидевшая на коне, так же как и мужчины, бросается между ними, чтобы их разнять, и смертельно ее ранит. Через три дня она умирает, сделав все, что надобно было, чтобы снять вину с Сожона. Сраженный горем, он запирается у себя в доме и в течение пяти лет ни с кем не видится. Наконец одна из родственниц Сожона уговаривает его переехать к ней. Еще семь лет он живет в глубокой печали; спустя некоторое время к этой женщине переселяется ее племянница; это была красивая и умная девушка; незаметно для себя Сожон влюбился в нее и решил на ней жениться. Она испытывала к нему глубокое уважение и, прежде чем дать согласие выйти за пего, совершила довольно необычный шаг: она сама призналась ему, что в ранней юности у нее был ребенок; некий человек обманул ее но, мол, все это оставалось в тайне. «Однако — добавила она, — я открываю вам ее, для того чтобы вы, когда-нибудь случайно узнав об этом, не возненавидели меня столь же сильно, как полюбили». Он, видя такое чистосердечие, поверил, что она действительно не виновата, женился на ней, и они зажили в самом добром согласии... Она умерла на десять лет раньше него. После несчастья, приключившегося с ним во время поединка с братом своей возлюбленной, он ни разу не улыбнулся.

Сменив веру, он, дабы оправдать свой поступок, принялся писать довольно нелепые книжонки на голубой бумаге 323. Это он отвозил г-на де Ла-Ле в монастырь Сен-Дени. Кардинал де Ришелье купил поместье Сожона, ибо последний был не слишком рачительным хозяином. Позднее г-жа д'Эгийон определила его на службу к герцогу де Ришелье 324 в Гавре, где он стал его наместником; в дальнейшем, в чем-то заподозрив Сожона, она лишила его этой должности. Впоследствии с досады он сделался отцом-ораторианцем. Г-жа де Сожон, состоящая камерфрау у Мадам 325, приходится ему дочерью; из фрейлин она была пожалована в камерфрау.

Один юный парижанин, по имени Санвиль, студент, изучавший право в Орлеане, влюбился в красивую девицу; но так как она была небогатой, родители влюбленного ни за что не соглашались на их брак; пришлось ждать его совершеннолетия. Был назначен день свадьбы. Брат этой девицы, бывший приятелем Санвиля, попросил будущего зятя зайти с ним к золотых дел мастеру, дабы помочь выбрать серебряную посуду, которую он намеревался подарить сестре в день свадьбы; Санвиль пошел с ним, но, на его беду, они обратились к мастеру, в доме которого была чума. Через несколько дней новобрачный, лежа в постели рядом с женой, чувствует сильную головную боль и испытывает кое-какие другие признаки недомогания, которые кажутся ему предвестниками чумы (было уже известно, что он побывал в доме мастера, где была чума), и ему тотчас же приходит в голову, что он заразился; он тихонько выскакивает из постели и запирается в другой комнате. Поутру жена крайне удивлена; увидев себя в одиночестве, она начинает искать мужа и находит его; но он не желает отпирать дверь и просит всех как можно скорее [226] удалиться, особенно жену; он де умрет в полном отчаянии, ежели будет знать, что ее жизнь в опасности. Невзирая на все его предостережения, взламывают дверь и дают ему необходимые снадобья. У него начинается страшный жар, он хочет выброситься из окна. Его связывают: но по странной особенности этого недуга, как только его связывают, к нему возвращается рассудок, и он начинает попрекать жену тем, что он для нее сделал. Бедная женщина не может снести его сетований и велит его развязать; и тотчас же к нему вновь возвращается безумие, и он снова перестает всех узнавать; в таком состоянии неистовства он и скончался. Молодая женщина, отныне обеспеченная благодаря брачному контракту с Санвилем, впоследствии вышла замуж за некоего г-на Паффе из Парижа; от него она имела детей, этого мужа она тоже похоронила. В дальнейшем на ней женился старый холостяк по имени Шарпантье, советник Большого Совета, и принес ей состояние в сто тысяч франков. Она была очень приятною женщиной.

Некий овернский дворянин, по имени д'Аргуж, был влюблен в девицу де Корнон. Однажды, когда они вдвоем гуляли по берегам Алье и он говорил ей о своей страсти, она сказала: «Полноте, вы вовсе не любите меня так, как говорите». — «Испытайте меня», — произнес он. «Хорошо, — отвечала она, — если вы меня любите, бросьтесь сейчас же в реку». Она думала, что он этого не сделает. А он тут же бросился в воду, как был — в сапогах со шпорами, со шпагой на боку и в дорожном плаще. Ему пришли на помощь, не то бы он утонул. Девица сдалась и вышла за него замуж.

Председатель Счетной палаты в Монпелье, по имени Ла-Грий, человек женатый и в летах, но не имевший детей, был дружен и находился в связи с замужней женщиной из того же города, по имени м-ль де Ломала; она не отличалась какой-нибудь особой красотой и была уже не первой молодости; умерла она в 1660 году. Ла-Грий был так удручен ее смертью, что в конце концов решил покончить с собою, но прежде он пожелал ее откопать. Капуцины, в обители которых покоилось ее тело, согласились исполнить его просьбу за двести пистолей. У нее сохранилась кисть только на одной руке; эту руку он покрыл несчетным количеством поцелуев и попросил монахов, когда он умрет, похоронить его подле любимой; затем он отправился к себе домой и бросился там с башни. Он был очень богат; маленький Грамон получил его имущество по описи, но шестнадцать тысяч ренты были завещаны ближайшему наследнику.

Те, что слишком быстро утешились

Некий марсельский дворянин, по имени Брикар, безумно влюбился в красивую девушку, которая в конце концов стала его женою. От обладания ею пыл его не угас, он продолжал любить ее по-прежнему; через [227] несколько лет она заболела и умерла. Никто не проявлял еще так явственно своего жестокого горя, как он; не довольствуясь тем, что у него был портрет жены, где она была изображена во весь рост, он велел написать ее в гробу; он пожелал заказать с нее восковой слепок. Однако, поскольку, лицезрение этих портретов лишь растравляло его горе, глядеть на них стало для него невыносимым; он велел повернуть большой портрет лицом к стене и поставить его вверх ногами. Этого показалось ему недостаточно: он велел отнести портрет к хорошему художнику, находившемуся в ту пору в Марселе, и заставил его, несмотря на все его возражения, замазать на портрете лицо. Через некоторое время его сильное горе стало постепенно затихать, и этот человек, который всегда ходил с потупленным взором, понемногу начал поднимать глаза от земли и однажды, возвращаясь домой, увидел стоявшую в дверях красавицу, которая все же не была столь хороша, как его покойная жена. В Провансе хозяева почти все время свое проводят, стоя у дверей, даже гостей принимают у входа в дом, так что он постоянно видел эту девушку. Как-то он снова заходит к художнику и, взглянув на знакомое полотно, говорит: «Право же, досадно оставлять этот портрет в таком виде, как-никак на нем есть и архитектура и пейзаж; надобно, пожалуй, написать здесь другое лицо». — «Воистину, — откликнулся художник, — чье же лицо сюда бы подошло?». — «Мне кажется, — сказал Брикар, — сюда очень подошло бы лицо Герарды». То было имя молодой девушки. И в самом деле он велел написать ее лицо, и женился бы на ней, когда бы ее за него отдали; но по каким-то причинам это сочли неуместным.

Выжившие из ума старики

Некий прокурор Парламента, по имени Фортен, семидесятилетний вдовец, вздумал влюбиться в молодую девушку и, желая ей понравиться, стал носить серую бобровую шапку с золотой лентою и каждый день надевал сапоги с золочеными шпорами. Он и стихи сочинял; в одном из стихотворений он обращался к девушке так:

В Шатийоне на заре
Обвенчает нас кюре.
В Бонн
326*, потом поедем вместе:
Там вы будете на месте.

* (В Бонне был у него дом.)

Она посмеялась над ним; а он умер, так и не излечившись от своего безумия, отошел в иной мир в своих высоких сапогах с золочеными шпорами. У него был сын, умерший от какого-то недуга в Риме. Евреи купили одно из его платьев, довольно примечательное. Какой-то другой француз, недавно приехавший туда, случайно приобрел его; остальные тамошние французы стали называть его «Покойный Фортен». [228]

Признательные

Второй сын г-жи де Шабан сестры Сен-Прея, будучи в Риме, познакомился с некоей дамою, вдовою, бывшей старше его годами. Из Рима он отправился в Неаполь с г-ном де Гизом и там был посажен в тюрьму. Вдова так настойчиво хлопотала о нем, что вызволила его оттуда; он же, став старшим в роде, из признательности женился на ней и увез во Францию; произошло это во время Бордосской войны 327. Эта женщина оказалась в одном из замков г-на де Бурдея, защищала его и была ранена при этом мушкетной пулей в плечо. Г-жа де Шабан, у которой был бешеный нрав, преследовала ее, как только могла, По ее наущению их ограбили, и ее невестка потеряла при этом несколько прекрасных картин. В конце концов им пришлось подать на г-жу де Шабан жалобу в суд. Их иск, помнится, удовлетворили.

Щепетильные

Саблиер, второй сын г-на де Рамбуйе, — тот, которого прозвали Мастером мадригалов, — сойдясь с одной красивой женщиной, по имени г-жа ле-Танер, чей муж столь же несуразен телом, как и умом, из щепетильности, дабы избежать столь противного сотоварища по любовным утехам, потребовал от своей дамы, чтобы та в течение целого года спала отдельно от мужа. Жена сослалась на то, что у нее сильный насморк и что она может захворать грудью, ежели забеременеет тотчас после простуды. Тем временем щепетильный любовник развлекался с нею с известной опаскою; но однажды он все же кое-что упустил, и вскоре его подруге стало ясно, что она понесла, а посему она позаботилась своевременно вернуть мужа к себе в спальню; но любовник получил по заслугам: эта женщина стала всячески терзаться, вообразив, что ее ребенок украдет то, что принадлежит другим, и что она не сможет убедить себя, будто бы он родился от ее мужа; и не женись ее возлюбленный вскоре после этого, я не знаю, чем бы все кончилось.

Маленький Скаррон

Маленький Скаррон, прозвавший себя сам безногим калекою, — это сын Поля Скаррона, советника Главной палаты, которого все звали Скаррон-Апостол, ибо на каждом шагу он цитировал св. Павла 328. Этот старикан был завзятым чудаком, как это явствует из шутливого памфлета, написанного маленьким Скарроном на свою тещу; памфлет сей, быть может, самое лучшее, что он сделал в прозе.

Маленький Скаррон всегда питал склонность к поэзии, танцевал в балетах и отличался прекраснейшим нравом до той поры, пока некий [229] шарлатан, взявшись излечить его от какой-то детской болезни, не дал ему снадобья, от которого у него отнялись все члены, кроме языка и еще кое-чего, что вам, должно быть, понятно; по крайней мере, из дальнейшего ясно, что этому вполне можно верить. С тех пор он сидит на стуле, укрытый сверху, и может двигать только пальцами, в которых держит палочку, чтобы иметь возможность почесываться; видом своим он на волокиту отнюдь не похож. Это не мешает ему то и дело отпускать шутки, хотя боли почти никогда его не покидают; следует, пожалуй, считать чудом нашего века, чтобы человек в подобном состоянии, к тому же еще и бедняк, мог так смеяться, как он.

Более того, этот человек еще и женился. Он говорил Жиро, которому передал свою пребенду 329 в Мансе: «Найдите мне женщину, которая бы дурно вела себя, дабы я мог называть ее шлюхой и она бы на это не обижалась». Жиро однажды ему указал на компаньонку матери г-жи де Лафайетт. У этой девицы был ребенок, и она так и не стала возбуждать дело против конюшего, который был его отцом; но Скаррон только рассмеялся в ответ. Впоследствии он составил договор о передаче Жиро своей пребенды и, собираясь поехать в Америку, где он надеялся поправить свое здоровье, женился на тринадцатилетней девочке, дочери одного из сыновей историка д'Обиньи (Чтобы взглянуть на Скаррона, ей приходилось сильно наклоняться и даже вставать на колени.) (этот д'Обиньи младший, сьер дю Сюрино, убил свою жену за распутство. Женившись против воли отца, он был лишен наследства; отплыл в Индию, и, я полагаю, дочь его родилась именно там).

Потом Скаррон изменил свои намерения. Это обошлось в три тысячи ливров, которые он вложил в торговую компанию; видя, что дела там идут плохо, он в Америку не поехал.

Однажды он сказал жене: «Прежде чем стать тем, что мы сейчас собою представляем, а мы представляем собою не бог весть что, и т. д.». У нее за душою не было ничего: ее кузены д'Обиньи жили на ее счет. Впоследствии Генеральный прокурор Фуке, который занимает также должность Суперинтенданта финансов, назначил Скаррону пенсию; этому человеку нравятся шуточные стихи.

При всей своей нищете Скаррон из дружбы поддерживал Селесту де Палезо, девицу из знатной семьи, которая проиграла процесс против Роже, сделавшего ей ребенка; Скаррон приютил ее у себя, пока она не удалилась в монастырь.

Скаррон говорил, что женился, дабы видеть людей, иначе, мол, никто бы его не навещал. И в самом деле, жена его со временем сделалась весьма приятной женщиной. Он говорил также, что, вступая в брак, надеялся изменить дарственную на свое имущество, которую он составил в пользу родителей; но, мол, для этого надобно, чтобы кто-то сделал [230] ребенка его жене. Впоследствии он нашел способ вернуть себе целиком или частично состояние, завещанное родителям; у него имелась ферма близ Амбуаза; он говорит о ней г-ну Нюбле, стряпчему, человеку умному и честному, о котором упоминает в послании к покойному президенту де Белльевру: «Я с вами не знаком, но г-н Нюбле, qua non Catonior alter 330, наговорил мне о вас столько хорошего». Скаррон сказал Нюбле, что оценивает это наследственное владение в четыре тысячи экю, но что родители хотят дать за него только три тысячи. Нюбле ответил, что согласен ему помочь, но должен взглянуть на ферму. Он отправляется туда; во время вакаций ему говорят, что эта ферма стоит вполне пяти тысяч экю; он вписывает в контракт пять тысяч экю вместо четырех тысяч. Родители, которые хотели дать за нее только три тысячи, отобрали у Нюбле это владение по праву изъятия наследственного имущества.

Г-жа Скаррон отвечала тем, кто спрашивал у нее, почему она вышла замуж за этого человека: «Я предпочла выйти за него, нежели уйти в монастырь».

Она жила до этого у г-жи де Нейян, матери г-жи де Навай, которая хотя и приходилась ей родственницей, обирала ее до нитки. Старуха эта была так скупа, что на всю комнату ставилась одна жаровня: грелись, стоя вокруг нее. Скаррон, живший в том же. доме, предложил вносить ей какую-то сумму, дабы маленькая д'Обиньи могла стать монахиней; в конце концов он решил на ней жениться. И вот однажды он ей сказал: «Мадемуазель, я не желаю больше давать деньги на то, чтобы упрятать вас в монастырь». Она громко вскрикнула. «Да погодите же, я просто хочу на вас жениться: мои слуги выводят меня из терпения!».

Порою Скаррон говорит презабавные вещи; но это случается нечасто. Ему хочется всегда быть занятным, а это верное средство им не быть. Он пишет комедии, рассказы, шутливые газетные заметки, словом — все, из чего можно извлечь деньги. В одной шутливой заметке он задумал вывести некоего безымянного человека, который приезжает в пятницу, одевается у старьевщика, а в субботу женится и который, стало быть, может сказать: Veni, vidi, vici 331, — но никто, мол, не знает, много ли крови стоила его победа. А надо сказать, что в тот день Лафайетт, поскольку все дела в Лиможе были улажены его дядей, тамошним епископом, приехал в Париж и женился на м-ль де Ла-Вернь. На следующий день кто-то в шутку сказал, что речь идет о Лафайетте и его возлюбленной. В следующей газете Скаррон извинился и написал длинное письмо Менажу, который опрометчиво прочел его м-ль де Ла-Вернь, причем оказалось, что она об этом ничего не слышала.

В его сочинениях встречаются забавные строки, как например:

Как жаль переводить сафьян
На книги с посвященьем пышным.
[231]

В одном из посвящений Коадъютору он говорит: «Сидите спокойно, сейчас я буду вас хвалить».( Существует поговорка: «Сидите спокойно, сейчас я буду вас рисовать».)

Однако как ни бедственно положение Скаррона, у него есть льстецы, подобно тому как у Диогена были свои приживалы. Жена его повсюду желанный гость; до сих пор полагают, что Рубикона она не перешла. Скаррон мирился с тем, что многие приносили ей что-нибудь съестное, чтобы было из чего приготовить хороший обед; однажды граф де Люд несколько неделикатно позволил себе сделать то же. Он вкусно пообедал с мужем, но жена так и не вышла из своей комнаты. Вилларсо к ней очень привязан, а муж потешается над теми, кто хотел бы исподтишка заронить в его душу подозрение на ее счет. Скаррон умер ранней осенью 1660 г. Перед этим жена уговорила его исповедаться; д'Эльбен и маршал д'Альбре сказали ей, что он сделал это ради насмешки; ему стало лучше. Но потом болезнь взяла свое, и приличия были соблюдены.

Его жена удалилась в монастырь, чтобы не быть никому в тягость, хотя добросердечная Франкето, ее подруга, хотела, чтобы она переселилась к ней; г-жа Скаррон сочла это для себя не вполне удобным.

Она поселилась в Доме призрения для женщин старанием вдовы маршала д'Омона; у последней была там обставленная светелка, которую она ей и предоставила; вначале эта дама посылала ей все, в чем та нуждалась, даже одежду; но она разболтала об этом такому множеству людей, что в конце концов г-же Скаррон это надоело, и однажды она отправила обратно тележку с дровами, которую та велела разгрузить во дворе обители. Вскоре ей назначили пенсию, и она стала платить за все услуги. О том, кто давал ей на это деньги, речь еще впереди. Монахини говорят, что ее посещает ужас как много людей, и смотрят на это косо.

Я забыл сказать, что г-жа Скаррон нынешней весною ездила с Вилларсо и Нинон в Вексен, расположенный в одном лье от дома г-жи де Вилларсо, супруги их кавалера. Со стороны г-жи Скаррон это было похоже на вызов.

Впоследствии изыскали способ назначить ей пенсию от имени Королевы-матери в размере 2500—3000 ливров. На нее она живет в небольшом домике и скромно одевается. Вилларсо ее по-прежнему навещает, но она строит из себя недотрогу. В нынешнем, 1663 году, когда все ходили в масках, даже сама Королева-мать, г-жа Скаррон не преминула сказать, что ей просто непонятно, как порядочная женщина может надеть маску.

Ла-Кардо, дочь знаменитой мастерицы по части букетов, поставлявшей когда-то цветы всему Двору, известная своею склонностью к женщинам, влюбилась в г-жу Скаррон. Тщетно эта особа старалась на все лады найти предлог, чтобы остаться переночевать с нею; и вот недавно, когда г-жа Скаррон с небольшим приступом колик лежала на полу возле [232] своей постели, эта особа входит, ложится рядом с нею и, обнимая ее, хочет всунуть ей в руку большой кошелек, набитый луидорами. Г-жа Скаррон встает и выгоняет ее.

Сумасброды, фантазеры, чудаки и т. д.

Когда матери г-на де Лонгвиля нужно было пускать кровь, она требовала, чтобы это делалось со всякого рода церемониями. Однажды некий лекарь пустил ей кровь прежде, чем она успела отвернуться; она не пожелала больше пользоваться его услугами, говоря, что с его стороны было наглостью пускать ей кровь в ее присутствии.

Г-н Амиро, ученый муж, профессор теологии в Сомюре, ухитрился написать целых два тома о нравственности Адама до грехопадения, где говорится, что самым большим счастьем для него было плавать....

Отец некоего Шамбержо велел в своем поместье вытесать себе гроб из камня; время от времени он туда ложился, дабы посмотреть, удобно ли ему в нем будет лежать, и говорил рабочим: «Пройдитесь-ка здесь еще раз резцом; тут мне что-то плечу больно».

Другой дворянин велел приделать с внутренней стороны гроба небольшую задвижку, дабы чувствовать себя там вполне надежно.

Маршал д'Орнано не ложился спать ни с одной женщиною, не узнавши наперед имени, данного ей при крещении, опасаясь осквернить имя Пресвятой Девы; по той же причине маршал де Сен-Люк никогда не ел мяса по субботам; зато по пятницам он наедался им вволю.

Виньоль, председатель Судебной палаты в Кастре 332, ездил верхом из Парижа в Шарантон на упряжной лошади, в сопровождении двух пеших пажей; он уезжал с постоялого двора каждый день в восемь часов вечера, говоря, что этот час отведен для герцогинь.

Покойный кардинал де Рец, председатель Совета, держал три года подряд всех лучших лошадей и всех скороходов в Нуази, подле Версаля, повторяя изо дня в день «Поеду туда завтра». Его слуги, дабы держать и тех и других наготове, отправлялись на Пре-о-Клер, где находилось в ту пору Дорожное ведомство, и спускали какую-нибудь собаку, которую они потом гнали до Медона. Кардинал однажды захотел туда поехать. Собака пробежала полпути до Нуази, но Кардинал поэтому туда и не поехал. Я слышал о его весьма рассудительном поступке. В Клераке он выкупил за шесть пистолей красивую девушку, которую хотели увезти с собой солдаты; впоследствии, поскольку она заявила, что с удовольствием станет монахиней, Кардинал дал ей тысячу экю, чтобы она могла поступить в один из Тулузских монастырей, и пальцем ее не тронул.

Дворецкий моего тестя однажды жестоко высек лакея; на другой день на дверях его особняка нашли следующую записку.

Шамар владеет мастерски бичом:
Он призван стать отменным палачом.
[233]

Некий гугенот, по имени Лормуа, родом из Блуа, студент-богослов в Сомюре, задумал сделаться евнухом, подобно Оригену 333; об этом узнали и отговорили его. Наконец он приехал в Париж, где никому ничего не сказав, дал себя оскопить. Вернувшись в Сомюр, он влюбился в дочь человека, у коего квартировал, в девушку, которую до этого он видел несметное число раз, оставаясь совершенно равнодушным. Он просит ее руки и женится на ней. Вообразите сами, может ли подобный человек стать добрым семьянином. Проходит некоторое время, и он начинает ее бить, она на него жалуется; он же решил идти до конца и заставил расторгнуть их брак, предъявив свое увечье. После этого он окончательно спятил.

Отец этого малого был помолвлен с девицей, которую до той поры ни разу не видел. Найдя ее некрасивой, он взял в жены младшую. Старшая, в полном отчаянии, села в челнок посреди большого пруда и решила себя уморить голодом; никто не знает, что с нею стало. Младшая через год умерла с горя. Она и была матерью нашего студента.

Вызовы на поединок и примирения

Граф де Монревель, в ту пору еще молодой, как-то на балу в толпе толкнул Конака, дворянина из Сентонжа, человека весьма умного и отважного. Конак, которого он толкнул задом, оттолкнулся тоже задом; Монревель дал ему пощечину. Конак с превеликим хладнокровием прочел следующий стих:

Порой за меньшее переплывали Стикс 334,

и вызвал Монревеля на поединок; но Монревель его убил.

А вот поединок несколько менее кровавый. Сатирик Ренье, не получив должного удовлетворения от Менара, является к нему с вызовом на дуэль, когда тот еще лежит в постели; Менар был столь удивлен и растерян, что никак не может натянуть на себя штаны. Впоследствии он признавался, что потратил на одевание часа три. За это время он посылает к графу де Клермон-Лодэву, прося прийти помирить его с Ренье, когда они будут на месте поединка. И вот противники встречаются. Граф спрятался; Менар оттягивает дуэль, как только может: он утверждает, что одна шпага короче, чем другая, он целый час стягивает с себя сапоги, мягкие туфли ему слишком узки. Граф смеялся, как сумасшедший. Наконец он появляется на лугу; Менар не может далее притворяться и просит у Ренье прощения; но графа он осыпает упреками и говорит ему, что, будь оба противника более решительны, они давно бы перерезали друг другу глотку.

Этот граф, когда у него собираются люди, которые ему по душе, удерживает их, никак не хочет отпускать и для охоты дает только своих [234] лошадей, опасаясь, как бы они не разъехались по домам; что до меня, я бы уехал и на его лошади.

Барон д'Аспремон, родом из Шампани, дрался однажды чуть ли не три раза в один и тот же день. Утром он убил человека и был легко ранен в бедро; в полдень он садится за стол герцога Энгиенского, на службе которого состоит; рана его беспокоит; он не может есть; тут он стал забавляться, бросая катышки хлеба в одного из своих друзей, и по досадной неосторожности угодил в лоб не помню уж какому храбрецу, который впервые появился в этом доме. Человек этот счел, что его будут презирать, ежели он это стерпит; он требует объяснения. Аспремон отвечает, что дает объяснение лишь со шпагой в руке. Они идут на Отейский луг; там Аспремон ранит противника в руку и обезоруживает его. Но не успел он возвратиться, как выясняется, что капитан гвардии герцога Энгиенского ищет секунданта, он берет Аспремона, но, когда они шли к месту поединка, их разлучили.

Некий чиновник Парижской счетной палаты выпутался из затруднительного положения еще лучше, нежели Менар. Однажды он ехал верхом в Медон; когда он проезжал по Гренельской равнине, его остановили трое всадников; они говорят ему, что судя по его лицу, он несомненно дворянин. Чиновник не осмелился это оспаривать. Всадники говорят ему, что, поскольку один из их друзей не явился, они просят его быть секундантом вместо него. Он не отвечает ни да, ни нет; но они заставили его ехать с ними. Драться предстояло пешими. Когда все соскочили с лошадей, чиновник сделал вид, будто ему надобно отойти в сторону по малой нужде, затем он быстро вскакивает на лошадь, пришпоривает ее и кричит: «Других, других поищите, господа! Меня не надуете!». Конь у него был добрый, и он добрался до города прежде, чем остальные успели вскочить в седло. Они обзывали его вдогонку жалким трусом, но он и не подумал остановиться. Дабы придать рассказу большую остроту, говорят, будто на следующий день он поведал о своем приключении в палате и там было приказано, чтобы впредь, во избежание подобных случаев, ни один чиновник не рядился под дворянина.

Примирения

Некий дворянин, гугенот, по имени Перпонше, служивший капитаном в Вилле-Котре под начальством маршала д'Эстре, командуя однажды жандармами этого Маршала в отряде, который г-н д'Арпажон вел в Лотарингию, в какой-то потасовке, вспыхнувшей из-за размещения на постой, получил от родственника г-на д'Арпажона несколько ударов тростью, в чем обидчик не очень-то хотел признаваться. Арпажон решил добиться примирения между ними; но в тот день, когда оно должно было состояться, Перпонше собрал в штаб-квартире всех своих жандармов, велел им спрятать пистолеты под плащами; и когда ему дали в руку палку, он [235] нанес ею с полдюжины крепких ударов тому, кто приносил ему извинения, и тот ничего не мог поделать, ибо сила была на стороне Перпонше. За него вступились, и дело кончилось вничью…......

Некий храбрец, имени которого мне так и не могли назвать, играя с приятелем, поссорился с ним, и тот в конце концов ударил его палкой. Оскорбленный, будучи гораздо сильнее обидчика, идет к двери, запирает ее на засов (дело было зимой), хватает противника, валит его в огонь и, наступив ему на живот, начинает поджаривать. Бедный малый издает ужасающие вопли. В комнату пытаются войти, но она на запоре. Наконец дверь взламывают; у обидчика уже начала обгорать кожа. После этого их нетрудно было примирить.

В 1652 г. Гийераг, молодой человек из приличной бордосской семьи (он получил должность Саразена при особе принца де Конти) попросил некоего храбреца, по имени Ришар, вызвать на дуэль от его имени графа де Марена, который сделал ему какую-то пакость. Ришар сказал ему: «Дорогой мой, всего лишь две недели назад я дрался на дуэли за два лиара; но теперь у меня уже пятьсот пистолей; прошу тебя, дай мне их прожить, а после будем драться сколько тебе угодно; вот тебе Павийон, мой товарищ, у него нет и четверти экю; обратись к нему». И дело было улажено........................

Примеры хитроумия, ловкости и присутствия духа

Вот рассказ о Рабле, который довелось мне слышать. По возвращении из Рима епископ Парижский, из дома дю Белле, которому служил Рабле, решил сыграть с беднягой злую шутку. Было это в Ницце, в Провансе; вечером он велел украсть у Рабле деньги, а в полночь все уезжают и оставляют его без гроша. Рабле, оказавшись в трудном положении, начинает раздумывать, и ему приходит в голову остроумная мысль, как добраться до Парижа. Он берет золу, смешивает ее с гипсом и насыпает это в небольшой кулек; потом он смешивает золу с углем и, наконец, перемешивает золу с песком и сажей; Все это он раскладывает по трем кулькам, прикрепляет к каждому ярлычок, прячет на столе под сукно и идет к мессе. Служанка, прибирая комнату, находит кульки и показывает их хозяину постоялого двора. На ярлычках было написано: порошок для отравления Короля; затем порошок для отравления Королевы; порошок для отравления Дофина; и на всех ярлычках значилось, что всякий, кто понюхает порошки, — умрет. Хозяин сообщил об этом судье; Ницца в ту пору принадлежала Королю. Порешили отправить Рабле к Государю. Его хватают, сажают на лошадь; но, поскольку виноватым он себя не чувствовал, он дорогою столько порассказал тем, кто его сопровождал, что они не знали, чем его попотчевать. Епископ Парижский докладывал Королю о своем посольстве, как вдруг все услышали громкие [236] крики во дворе Лувра: «Вот мэтр Франсуа! Вот мэтр Франсуа!». Епископ выглядывает из окна и видит Рабле. Ниццские посланцы приводят связанного мэтра Франсуа к Королю. Можно себе представить, как потешались над добрыми горожанами Ниццы, которые позволили себя так ловко провести. Я привожу этот рассказ таким, каким мне его поведали. Говорят также, что Рабле отказался подойти к Папе, сказав: «Раз моему хозяину он дает целовать свои ноги, мне он даст целовать свой зад». Рассказывают, будто кто-то спросил Рабле, каким образом он очистил бы желудок Пантагрюэлю. «Darem illi, pillulas evangelicas aloes centum libras» 335 и т. д…………..

Дошедший до нас портрет Рабле написан не с него: его сделали наобум, каким его себе представляли.

Кардинал дю Белле угощал однажды судейских; играла музыка, и он велел Рабле написать слова; тот написал их с таким припевом:

Плевали мы на вас, крючки.

Некий гугенот, золотых дел мастер, приехав в Шарантон, повстречал на улице Сент-Антуан одновременно двух священников, несших святые дары: один выходил из церкви св. Павла, другой туда возвращался. Гугеноту крикнули, чтобы он снял шляпу; но он по-прежнему продолжал свой путь. Наконец, какой-то человек подошел к нему и крикнул в крайнем раздражении: «Почти твоего Создателя!». — «Какого же из двух?» — спросил мастер. Прохожие оказались столь озадаченными этим вопросом, что не осмелились ему что-либо сказать в ответ.

Бесхитростные истории, рассказы, меткие словечки и т. д.

Некая девица, уже немолодая, по имени м-ль де Бордо, утверждала, что вступать в брак глупо, что умные люди либо посвящают себя богу, либо остаются холостяками — и всегда пребывают в отличном настроении; а для всех остальных следует устроить табун, дабы род человеческий продолжался……………

Какому-то человеку показывали Эскуриал 336, объясняя, что он был выстроен по обету Филиппа II, который тот дал перед битвой при Сен-Кантене 337 (или при Сен-Лоране). «О! — сказал он, — Король, видать, здорово перетрусил: дворец, поди, больших денег стоит»…………..

При виде старого согбенного кардинала в Риме говорят, что он де ищет ключи, ибо как только кардиналы их находят, они сразу начинают держаться прямо……….. [237]

Некто Ленен в день своей свадьбы в Лионе решил отведать напитка, вдохновляющего на большие подвиги. Маленький Карн, знаменитый проповедник, заказал себе у того же аптекаря успокоительное питье. Аптекарь перепутал лекарства: Ленен за всю ночь так ничего и не совершил, а проповедник пребывал все время в бодром состоянии…………

Один рыжий человек пришел на исповедь; священник спросил его, сколько лет он не исповедовался. «Десять лет, за это время я не грешил». — «А чем вы занимаетесь?» — «Городской стражник». — «А откуда вы родом?». — «Я нормандец». — «Стражник, нормандец, да еще рыжий, и вы не грешили десять лет! Полноте, — сказал священник, — от такого святого, как вы, надобно хоть что-нибудь сохранить». Он взял нож и отрезал у него кончик уха.

Епископ Нуайонский Баррада сказал аббату ле-Камю, королевскому духовнику (1658): «В моем епископстве все в полном упадке. Остались только луга». — «Что же, — ответил Аббат, — немного овса — и уже можно жить»……………..

Некий торговец из Монтобана, мечтавший жениться, возносил о том горячие молитвы богу и, не умея молиться иначе как вслух, влезал для этого на крышу своего дома. Однажды его выследили и подслушали, как он говорит: «Боже милостивый, ты, который создал солнце горячим, а луну холодной, пошли мне хорошую жену; ведь ты иной раз думаешь, что даешь хорошую, а она, смотришь, плохая».

У моего отца был приказчик, человек простодушный, очень набожный и весьма целомудренный. Однажды у него никак не сходился счет; кто-то услышал, как он обращается к богу: «Господи, ты же знаешь, я девственник, а счет почему-то не сходится».

Один человек говорил: «Цицерон, видно, очень любил своего пятого брата, ведь он так часто обращался ad Quintum fratrem» 338.

Г-жа де Шампре, будучи в Сен-Клу у Ла-Дюрьер, во время сильной грозы из любопытства заглянула в замочную скважину и увидела, что какой-то мужчина развлекается с женщиной: «Боже мой! — воскликнула она, — в такую-то погоду!».

Некий бреттер из Оверни, по имени де Жью, говорил: «Пусть бы только господь бог не вмешивался в это дело, а просто смотрел на поединок, не принимая ничью сторону, тогда бы уж я как-нибудь справился»…………..

Однажды ныне уже усопший г-н д'Эпернон был на приеме у покойного Короля; Король сказал Марэ, который умел всех передразнивать: «Изобрази-ка господина д'Эпернона, когда он болен». — «Эй! Кто-нибудь, пошлите за Блэзом» (это был шут д'Эпернона). — «Монсеньер, этого мы не можем». — «Как? ослушаться человека моего звания?». — «Он умер два месяца тому назад». — «Все равно, приведите сейчас же». Г-н [238] д'Эпернон принужденно улыбался. Король уходит; Марэ хотел принести д'Эпернону извинения. «Не за что, — сказал тот, — я никогда не видел лучшего шута, чем вы».

Не помню какой сумасброд ругался так: «Черт бы меня унес сквозь решетку Кармелиток!» Эта самая частая решетка в Париже.

Некий гугенот, по имени г-н Данжо, у которого была весьма глупая физиономия, по выходе из школы верховой езды отправился во дворец; какой-то шутник подошел к нему и спросил: «Сударь, вы ведь изучали философию?». — «Да, — простодушно отвечает тот, — я прослушал по ней курс». — «Следовательно, — продолжает проказник, — вы сможете развить следующее суждение: Всякий человек животное, и т. д.». — «Ну а теперь, — продолжал Данжо, — посмотрим, как вы справитесь с таким: Всякий человек лжет; вы — человек; значит вы лжете». И влепил ему звонкую пощечину.

Шаван, один из Рамбуйе, незадолго до своего отъезда в Барселону, где он был убит, с увлечением читал «Послания» Сенеки, в которых сей философ рассуждает о смерти так: «Ведь умирают только раз в жизни; я хочу научиться сделать это пристойно, ибо мне было бы крайне стыдно сделать это столь же глупо, как делали многие из тех, кого мне приходилось видеть».

Один старый распутник, по имени Рише, который в конце концов стал находить удовольствие лишь в одном вине, говорил: «Прежде при виде запертой двери я подозревал, что там занимаются любовью, теперь же я подозреваю, что там пьют».

Музыкант Жюстис, нанимая лакея, сказал ему: «Я езжу верхом». — «Я тоже, сударь, и неплохо». По какому-то случаю Жюстис сказал ему: «Делайте то же, что буду делать я», — и при этом высморкался; лакей берет платок из кармана своего хозяина, сморкается и возвращает ему обратно.

Одного испанца брили бесплатно. Брили его подмастерья. Чувствовал он себя весьма неважно. В это время до его слуха донеслось жалобное тявканье собаки. «Ах, — сказал испанец, — должно быть и ее бесплатно бреют».........................

Герцог Савойский, по прозвищу Горбун, влюбленный в свою невестку Madame Royale 339, устроил в ее честь ужин, где вся серебряная посуда имела форму гитары, поскольку гостья на ней играла. Она передразнивала его вместе с Сези, которую он прогнал, и со многими другими.

Некто по имени Тозиа из Бордо, благодаря г-на Бибо за присланную пуховую шляпу, сказал: «Я скорее заслуживал бы охапки сена: ведь я, скотина, причинил вам столько хлопот!»…..

В Дофине жил некий гугенот из старых солдат, который не слишком ладил со своей женою. Однажды пастор стал призывать его к терпению и, приведя несколько примеров из жизни христианских праведников, он [239] указал ему на Сократа. «Видите ли, Монсю, — сказал солдат, — Сукратов-то у нас что-то не видно, а вот Сантипп хоть пруд пруди» 340.

Некоего горожанина из Туара вызвали в Консисторию, где председательствовал Риве, и стали ему выговаривать, что он пьет. «Да, я пью, — ответил он смеясь, — а среди вас есть кто-нибудь, что бы не пил?». — «Но вы бьете вашу жену». — «А кого мне прикажете бить! Ежели, к примеру, мадемуазель Риве провинится в чем-либо, неужто вы станете звать соседей, чтобы ее проучить?». И такими-то вот шутками он сумел выпутаться.

Лакюисс, акушер, рассказывает, что однажды к нему явилась какая-то привлекательная и богато одетая молодая особа с просьбой принять у нее роды у себя дома; она хорошо отблагодарила его, а затем попросила отдать ребенка мужчине, коего она ему описала. Через некоторое время за Лакюиссом присылают от супруги докладчика в Государственном совете: это оказалась та самая женщина; она шепнула ему: «Нынче я покричу и за этот раз и за тот».

Молодой Гено, врач, однажды принимал роды у некоей благородной девицы, и, когда он уносил ребенка под плащом, какой-то долговязый лакей спрашивает его шепотом: «Как ребенок, сударь?. — «Какого черта вам нужно?» — спросил врач. «Сударь, — ответил слуга, — меня это касается не меньше, чем кого-либо другого: это мой ребенок».

Некий советник во время судебного расследования, доставая из мешка судебные бумаги, вместо них вытянул оттуда зашпигованного каплуна. Все присутствующие громко расхохотались. «Это мой чертов писец, — сказал Советник, — должно быть, с пьяных глаз подложил мне одно вместо другого».

Некто Уар, обладавший довольно зычным голосом, выезжал из Парижа в деревню. Дело было на святой неделе. На заставе он увидел множество повозок, нагруженных телятами. «Ишь сколько бычков везут в Париж», — сказал он. «Вывозят тоже немало», — ответил возчик.

Покойный г-н д'Юмьер был рыжим; мать заставляла его красить волосы и однажды, находясь с визитом у м-ль де Жонпьер, одной из своих соседок по деревне, спрашивает ее: «Не правда ли, так ему гораздо лучше?». — «Сударыня, по-моему, он всегда очень мил». — «Нет, нет, скажите по совести». — «Сударыня, я никогда его иным и не видела». Она неизменно делала вид, будто не замечает, что г-н д'Юмьер рыж.

Покойный епископ Реннский был человеком почтенным и ученым; однажды к нему обратились портные с просьбой посоветовать им святого, который мог бы стать их патроном. «Но только такого, — добавили они,— который наверняка находится в раю». — «Я подумаю, — сказал Епископ,— приходите завтра». Назавтра они приходят. «Друзья мои,— говорит он им, — возьмите в патроны доброго разбойника; ибо или наш Спаситель сказал неправду, или этот разбойник в раю. Вы же знаете, [240] что ему сказал Христос: “Ныне будеши со мною в раю"». Портные его и избрали. В какой-то легенде он зовется Димом..........

Пять лет тому назад на острове Нотр-Дам можно было посмотреть за деньги четыре стенных ковра, расшитых наподобие античных и самых красивых на свете; на первом из них был изображен молодой человек с нижеследующим двустишием:

В любовную игру, о братья,
Способен день и ночь играть я.

На втором мужчина лет тридцати:

И я, друзья мои, не скрою,
Частенько занят сей игрою.

На третьем был вышит мужчина лет сорока пяти с женщиной лет тридцати:

Я, други, правду не скрываю:
Когда могу, тогда играю.

На последнем был изображен совершенно седой старик со старухой; он воздевал руки к небу и говорил:

О милосердный наш Творец!
Ужель я больше не игрец?

Епископ Шалонский Виалар, желая просветить крестьян своей епархии, спросил однажды у жителей деревни, близ которой был замок: «Друзья мои, что надобно делать, чтобы спастись?». — «Монсеньер,— ответили они, — надобно укрыться в замке, когда придут ратники».

Одна женщина, оплакивая своего мужа, причитала: «Увы! Он мне всегда говорил: “Ступай к черту!”А сам первый к нему отправился».

Во время солнечного затмения 1652 года слуги графини де Фиеско глядели в зеркало. Дверь на улицу была открыта; пронесли чей-то портшез. «Гляди-ка, — сказал один из слуг, — несут в портшезе прямо на солнце».

Некий сержант из Бордо взял в плен своего отца, говоря, что пусть уж лучше заработает на этом сын, нежели какой-либо чужестранец.

Товарища Королевского прокурора в Ларошели звали Рево; это был самый никчемный писака, какие только бывают на свете. Женился Рево на вдове; на следующий день после свадьбы он заявил, что де у себя дома ему доводилось испытывать дюжину гораздо больших удовольствий, нежели это: он был девственник. С тех пор брачные утехи стали называться тринадцатым удовольствием г-на Рево.

Аббат Руччелаи и некий знатный человек из Дофине были однажды у г-жи де Рамбуйе. Зашла речь о ворах. Руччелаи сказал: Subito che si piglia un ladro in Italia s'impicca 341. Бесье решил, что ladro означает [241] «скупердяй». — «Но я не вижу в этом смысла, — сказал он, — тогда надо повесить г-на де Ростэна», — «Е ladro 342 господин де Ростэн?» 343 — спросил Аббат. Наконец, вдоволь насмеявшись, г-жа де Рамбуйе их примирила.

Некая испанка после исповеди отказалась назвать свое имя духовнику, сказав ему: Padre, mi nombre non e mis peccados (Мое имя грехом не является).

Один пьяница, умирая, заказал своим друзьям заздравные тосты, подобно тому как другие заказывают по себе мессы. «Ибо ничто, — говорил он, — так быстро не зальет огня чистилища».

В Тулузе больше чем где-либо медики строят из себя важных персон. Они даже не изволят сами стегать своих мулов, это делают за них слуги, которые стегают животных сзади. Однажды у одного из них, некоего ле-Кока, известного врача, слуга стегнул мула слишком сильно; мул в ответ брыкнул его. Слуга берет булыжник, но вместо того, чтобы ударить по заду мула, попадает хозяину по спине. Доктор оборачивается: «Что такое?». — «Да это мул лягнул меня». — «И меня тоже лягнул». Ну, разве не важная персона?

Лакей Буало по приказу своего хозяина отправился взглянуть, действительно ли так изменился первый Президент де Белльевр, лежавший в гробу в своем парадном платье, как о том говорили. «Право же, — сказал лакеи, — если он и изменился, то разве что лицом».

Г-жа де Гримо однажды в особняке Рамбуйе сказала, что ей довелось услышать самые прекрасные стансы на свете. Она так всем надоела, что ей в конце концов сказали: «Ежели вам они так понравились, вы, должно быть, их запомнили; ведь там самое большее десять строк?». — «Боже мой! — воскликнула она, — да вы смеетесь: там их более шестидесяти».

Приезжая в Систо, Генрих IV говорил: «Ах, вот где красиво! Бог мой, какое прекрасное место!». Один толстый монах на все похвалы, которые Король расточал их обители, неизменно отвечал: Transeuntibus 344. Король обратил внимание на это слово и спросил монаха, что он хочет этим сказать. «Я хочу сказать, Государь, что это прекрасно для тех, кто приезжает, а не для тех, кто здесь живет постоянно».

В Пуасси Генрих IV осведомился у молодой де Мопу, впоследствии настоятельницы обители Сен-Жак-де Витри: «Кто ваш отец, малютка?».— «Господь бог, Государь». — «Черт побери! Мне очень хотелось бы стать его зятем!». Она многих зятьев дала господу богу, эта добрейшая дама, и всегда отважно клялась «шестью детьми, которых выносила!».

Однажды услышали, как поминают в молитвах старого господина Гюртена, полномочное лицо некоего немецкого князя, который, однако, сам присутствовал на богослужении. Все спросили Гюртена, что это значит. «Видите ли, — ответил он, — человеку моего возраста следует опасаться, когда он теряет аппетит. Я привык каждый день съедать по куропатке, а вчера не смог съесть больше половины»......... [242]

Однажды Королева-мать спросила у прохожего в порту Нейи, красива ли его жена. «Ей-ей, Государыня, — ответил он, — спят и с большими дурнушками».

М-ль де Бурбон и м-ль де Рамбуйе, сидя однажды на террасе загородного дома, развлекались тем, что старались угадать имена прохожих. И вот они окликнули какого-то крестьянина: «Куманек, не Жаном ли вас зовут?» 345. — «Как же, — ответил он, — меня кличут Ванька-Встанька!».

Некий типографский корректор всегда вместо proci Penelopes 346 писал porci Penelopes 347.

Ходатай по судебному делу в Кастре написал любовное письмо, от коего удалось найти лишь начало. Вот оно: «Никогда я не думал, любезная Марион, что разлука может стать столь жестокою мукою, пока сам этого не испытал. Поскольку я нахожусь вдали от вашего светлого лика, все окружающее кажется мне мрачным по сравнению с чудесной ясностью вашего взора, наполнявшего радостью мое сердце, ныне же оное питается лишь вздохами и слезами». Но у воздыхателя нашелся соперник, у которого это письмо вызвало пылкую ревность. Он подговорил какого-то учителя-педанта написать на сие письмо ответ, в котором тот жестоко высмеял это послание. Какая жалость, что этот ответ утрачен! ……………

Один испанец, заболев, послал кюре курицу. Выздоровев, он начал считать своих кур. Ему говорят: «Одну взял господин кюре». — «Подумать только, — сказал он, — я посылал ее раз тридцать к черту, и тот ее не взял. К кюре я послал ее только раз, и тот сразу же ее забрал».

Один священник говорил, молясь богу: «Господи, сохрани нас и спаси, ты ведь обещал, ты ведь не нормандец».

Д'Абланкур говорил своей кузине дю Фор, которая велела сильно приукрасить себя на портрете: «Вот какой ты будешь по воскресении из мертвых».

Лакей г-на Гомбо, читая «Книгу Царств», говорил: «Будь я богом, я бы никогда не создал таких дурацких царей».........

Некий лодочник, у которого спросили, бог ли Иисус Христос, ответил: «Будет им, когда старик окачурится»............

Любовные увлечения автора

Я был еще учеником класса логики, когда мой родственник Лизис ((Зачеркнуто:) Лувиньи) повез меня как-то за город в гости к своим сестрам. Я никогда не бывал у них в доме; ночью; накануне отъезда, мне приснилось, будто я влюбляюсь в старшую 348. Она была вдовою и, невзирая на маленький рост и [243] тридцатилетний возраст, отличалась большой миловидностью. Многие вздыхали по ней, но не было слышно, чтобы она хоть кого-нибудь любила. Сон мой был в руку: я привязался ко вдовушке с первого же дня. Должно быть, у Нас возникла обоюдная симпатия, ибо она всегда относилась ко мне с величайшей добротою; а когда мы с нею прощались, она поцеловала меня в губы, да так крепко, что этот поцелуй оставил глубокую рану в моем сердце. Лизис, который незадолго до того женился на очаровательной женщине, не захотел остаться у своих сестер более шести дней и заставил меня возвращаться с ним под проливным дождем. Мы ехали верхом; школьник обычно недальновиден; не знаю, повинна ли была в том моя слишком короткая куртка, или дело было в сапогах,. но только я никак не мог толком запахнуться, и вода беспрепятственно стекала мне на ноги. Увы! Сердце мое обливается кровью, когда я вспоминаю о зеленых шелковых чулках, которые совсем полиняли.

На праздник святого Мартина моя Вдовушка приехала в Париж; я тотчас же к ней отправился. Мне было стыдно предстать перед нею в забрызганном грязью платье: в ту пору еще не существовало ни портшезов, ни галош, а от площади Мобер, где я жил, до улицы Монторгей, где жила она с сестрою, было очень далеко. Начинаю разыскивать хозяев наемных лошадей и наконец нахожу довольно сносную, могущую сойти у среднего горожанина за собственную; беру также напрокат у шорника приличное седло и уздечку; лакей у меня тогда уже был. В таком-то вот виде я еду мимо рынка Сент-Иносан, где мне навстречу попадается старший брат. «Куда путь держишь, рыцарь?» — спрашивает он (меня звали так потому, что я был без ума от Амадиса Галльского 349). — «Я еду к Тирсису 350, — отвечаю я, — там должны читать комедию». — «Я тебя вовсе не спрашиваю, что ты там собираешься делать», — говорит он. (После он узнал, что там никакого чтения и не предполагалось). С той поры я вечно перед всеми оправдывался, хотя никто ничего мне в вину не ставил, и когда кто-нибудь, застав меня у Вдовушки, говорил: «А, вот вы где, рыцарь!» — я всегда отвечал либо «Я пришел поиграть в кегли», либо «Я пришел поиграть в волан». И все начинали смеяться.

Понемногу я до того запутался в своем вранье, что ни о чем ином думать не мог. Надо мною потешались; я же старался как-нибудь выпутаться. Она держалась шутливо, и ей нравилось внушать к себе любовь; но это зашло дальше, нежели она предполагала. Серилас, один из самых блестящих умов того времени, был влюблен в нее уже более двух лет; она относилась к нему снисходительно, он был в ее доме своим человеком; он и трое его братьев, из коих один был весьма известен своей склонностью к поэзии, в этом доме, что называется, дневали и ночевали. Двое других остроумцев приходили туда частенько во вторую половину дня; Ренвилье оттуда не вылезал; там довольно мило веселились.

Серилас вскоре приревновал Вдовушку ко мне, и не без основания, ибо, по правде говоря, она вела себя не очень-то осторожно: например, [244] подзывала Сериласа с другого конца комнаты, чтобы спросить его, идет ли, на его взгляд, ко мне черное платье. В те времена молодые люди не начинали носить черное столь рано, как это принято в наши дни. Однажды Вдовушка принимала гостей в постели. Заметив, что в алькове уже не хватает места, она велела мне сесть к себе на кровать, а моему незадачливому сопернику пришлось потесниться, дабы пропустить меня. Самым скверным было то, что Серилас как-то застал нас в ту минуту, когда она заклеивала мне мушками царапины, нанесенные в соседнем трактире неким нахалом, которому я влепил пощечину за какую-то глупую шутку, сказанную об одном из моих дядей. Вдова собственноручно переписала несколько жалких рондо, которые я сочинил в ее честь (к поэзии меня привела любовь), между тем как Аббат посвятил ей столько прекрасных вещей. (Однажды мне передали, что мой соперник отозвался об мне как о молокососе; я написал следующий куплет на модный в ту пору мотив:

Ну что ж, соперник мой, я по сравненью с вами
Не вышел ростом и годами,
Но все же вспомните, как был неправ,
Давида презирая, Голиаф
351
.

А затем я прочел стихи красавице, которая нашла их весьма забавными.) Сестры не ладили между собой; старшая бесцеремонно говорила средней: «Не будь меня, ты бы живой души не видела». Правда, средняя из сестер как была, так и осталась некрасивой, ибо время не красит, но это не мешало ей быть кокетливой. Мне доставляло порою большое удовольствие глядеть на все ее уловки, когда подле нее находился Тирсис. Сей юноша, желая, быть может, оказать услугу своему брату, выказывал ей некоторое внимание; но, к несчастью, он был убит в первый же год моих любовных увлечений. Этой дурнушке в уме не откажешь, но вечно она любила помудрить, и иной раз с языка ее срывалось острое словцо. Младшая могла сморозить и глупость. Так, однажды, желая утешить сестру, у которой дети были некрасивые, она сказала: «Сестрица, что вы хотите? У мышей мыши и родятся». Что до моей Вдовушки, то она была изрядной неженкой; однажды в деревне Лизис, Ренвилье и другие, собравшись на охоту в десять часов утра, плотно позавтракали и, прежде чем отправиться, разрядили свои аркебузы. «Боже мой, где ж тут уснешь? — говорила потом она, — целую ночь только и делали, что стреляли!». Она уверяла, будто сквозь заложенный оконный проем сильно дует и, поскольку там когда-то было окно, проем этот невозможно плотно заделать. Будучи по природе весьма жизнерадостной, она иной раз говорила: «Я собиралась сказать что-то занятное, а теперь раздумала и ни за что не скажу». Но стоило ее немного растормошить, как она тут же все выкладывала. Время от времени ее обуревали приступы благочестия. Рассказывают, будто, отправляясь однажды вместе с другими дамами на Бурбонские [245] воды, сестры велели заложить две кареты; за обедом Вдовушка занялась с одной из дам чтением проповеди. Запрягают лошадей, одна карета трогается, кучер второй решил, что Вдова и ее спутница сидят в его карете. И так проехали бы до самых Вод, ежели бы случайно в том месте, где дорога расширилась, обе кареты не поравнялись. Кто-то из первой кареты крикнул: «Госпожа такая-то, отзовитесь». Ему ответили: «Она с вами». — «Да, нет же, с вами». Ее не оказалось нигде; пришлось за ней возвращаться, а она со своей спутницей все еще сидели за столом и с увлечением читали. Как-то раз одна из их приятельниц сказала: «Отсюда до нашего загородного дома совсем недалеко: я добираюсь туда на мулах за два часа». — «Бог мой! — воскликнула Вдова, — как это вы умудряетесь? Я на своих не смогла бы доехать и до садовой ограды, не поломав себе шеи»....................

Однажды ей пришла в голову забавная причуда. Тирсис упросил Сериласа сочинить песенку — или, вернее, куплеты вроде тех, которые когда-то распевал Готье-Гаргий на мотив песенки, начинающейся словами:

У нашей кумушки свербит,
И ей чесальщик нужен.

Серилас написал их и прочел Тирсису; Вдове не понравилось, что ее воздыхатель написал это для мужа ее сестры, и она запретила их ему показывать; он же, не смея открыть правду, говорил: «Эта песенка может мне повредить, если кто-нибудь ее прочтет», — и вечно находил какие-то отговорки. В конце концов все это раскрылось; тогда брат Сериласа, желая сбить с автора стихов спесь, сказал: «Брось их, я напишу кое-что получше». И написал пять или шесть куплетов; но стихи Сериласа были более естественны, ибо ему отлично удавались песенки, написанные на танцевальный лад. Серилас, услышав, что распевают куплеты его брата, впал в амбицию и решил во что бы то ни стало пустить в ход собственные вирши.

Что же до моих любовных дел, я вскоре стал получать в дар браслеты из волос, и бедная Вдовушка уже по уши была в меня влюблена, когда я вдруг сыграл с ней шутку, достойную молодого повесы. Я уже должен был вскорости кончить коллеж, когда мой отец сменил квартиру; однажды в субботу мне предстояло переночевать у него, но дом, куда он переехал, оказался еще не обставленным, и меня послали ночевать к одной из наших соседок. Отец был на приеме при Дворе; меня положили на кровать дочери, а та легла со своей матерью. Эта девушка была совсем молоденькой и очень красивой; я всю ночь промечтал о ней, а наутро почувствовал, что весьма склонен в нее влюбиться; незаметно это чувство овладело мною, и один глупый товарищ по коллежу, немного романического склада, окончательно сбил меня с толку. Оба мы превратно понимали великодушие; и хотя эта партия была для меня явно невыгодна, я с удовольствием совершил бы глупость, когда бы мне [246] дали ее совершить. Эта девица любила юношу, когда-то влюбленного в ее старшую сестру, умершую, как говорили, от любви к нему, но которая при этом еще болела сильным воспалением легких; вот почему юношу и заставили поехать в Голландию, где ему нечего было делать. Говоря по совести, я полагаю, что сия девица, будучи мне совсем не парой, ибо меня прочили в советники, отнюдь не думала, что я ей подхожу, и втайне считала, что ей лучше выйти за другого. Как бы то ни было, я впал в невероятную тоску и в большее томление, нежели мой соперник Лизис. Меня охватила такая грусть, что дядюшка мой де Ла-Ле (не знаю, не внушил ли ему это некий «дух») вбил себе в голову, что я заболел каким-то юношеским недугом. Для переговоров со мною отрядили моего старшего брата. «Пусть вас это не тревожит, — сказал я ему, — сейчас вы узнаете, в чем дело», — и тут же выложил ему все начистоту. Через три месяца, убедившись, что девица питает некоторую склонность к другому, я постарался избавиться от ее чар. Целую ночь я провел без сна: но наутро в цепях, что меня едва не сковали, не было ни одного цельного звена. Досада превозмогла то, чего не мог превозмочь разум. Я почел за благо, для большей уверенности в себе, совершить небольшую поездку в Берри к одной из моих родственниц. Вдова тем временем, как я потом узнал, чуть не сошла с ума от ярости.

На нашей улице жила другая молодая вдова, которая относилась ко мне весьма благосклонно; я сочинил для нее стихи, где говорил, что она меня любит; она позволила мне писать ей, но по молодости и легкомыслию я забыл спросить у нее адрес; хорошо во всем этом было то, что она оказалась помолвленной и в самом деле через месяц вышла замуж.

Как-то я сопровождал одного своего родственника; по пути он пожелал заехать в тот самый дом, где я влюбился в свою Вдовушку. Там я снова чуть ли не с прежней силой воспылал к ней: ведь бедная женщина вздумала разыскивать меня в Берри. Я стал сомневаться, следует ли мне писать той, другой вдове, которая вышла замуж. Мой родственник, который в течение всего нашего пути рассказывал мне о своих успехах у женщин в Лангедоке и в моих глазах был докой в любовных делах, заставил меня написать ей и поручил передать письмо в ее собственные руки такому смышленому человеку, что письмо, вместо жены, получил муж — и все мое волокитство полетело к черту.

Я слегка приударил за дочерью некоего дворянина, жившего по соседству с г-жой д'Арамбюр; затем мы отправились навестить г-жу Биго в Аржене, где я безумно влюбился в м-ль де Мурью. На меня ополчились за то, что как-то на балу, держа ее за руку, я накрыл наши руки шляпой, чтобы никто этого не видел, и за то, что однажды чуть было не заснул у нее на плече. Все же я был сильно влюблен и, возвратившись домой, думал о ней всю ночь, до самого рассвета мысленно разговаривал с ней, плакал и сетовал на судьбу. [247]

Но вот я вернулся в Париж. Я написал стихи о разлуке с любимой, ибо целый месяц не мог позабыть м-ль де Мурью. Эти стихи меня заставили прочесть у Вдовушки, где присутствовал Серилас, которому я предоставил немалую передышку; он их весьма похвалил. И вот случилось так, что и девица, с которой я расстался, и та, другая, к коей мой родственник заставил меня столь некстати написать письмо, встретились в этом доме: они приходились Вдове родней. Каждая из них — и Вдова и обе ее родственницы — были уверены, что я написал эти стихи во время путешествия именно для нее, ибо женщинам нравится, когда их любят. Это мне очень помогло в моих отношениях со Вдовою; она вообразила, будто я ее не забыл, и однажды, уж не помню по какому поводу, сказала мне: «Все это еще, может, и не так, верно только одно: я ваша преданная служанка». И вот у нас с нею пошло еще лучше, чем когда-либо. В ту пору она мне и рассказала о ревности Сериласа. «Он молит меня подарить ему лишь немного дружбы; ему нередко случается плакать передо мною; о вас же он никогда не говорит». Из ее слов я вывел, что любовники, кои довольствуются столь малым, никогда не бывают в большом почете; впрочем, на его счет ходили слухи, будто он страдает вечным поносом; и в самом деле, у него был желтоватый, нездоровый цвет лица, свойственный людям с расстроенным пищеварением. Он был умен, отличался живостью и при этом любил острить; когда ему казалось, что он сказал нечто забавное, он первым начинал смеяться, а ежели кто не слышал его остроты, он ему говорил: «Вы-то не слышали, я сейчас сказал то-то и то-то». Я же был весел, подвижен, любил попрыгать и пошуметь более чем кто-либо, ибо хотя по натуре своей был склонен к меланхолии, но меланхолия эта была далеко не мрачной и не мешала мне веселиться, когда это требовалось; при этом Вдовушка находила, что в остроумии моем много игривости; не знаю, были ли с ней согласны и другие. Я бывал на всех прогулках, участвовал во всех развлечениях, и моя милая без меня ничего не предпринимала; да и я проводил с ней почти все свое время; только по утрам я сидел за книгами, а после обеда целиком был в ее распоряжении. Никогда я не проводил время так хорошо, ибо был очень влюблен и очень любим: мы могли вволю говорить и вволю целоваться; сестры никогда не обедали вместе и не ладили меж собою больше чем когда-либо. Тирсис и его жена прекрасно понимали, что Вдова привязалась ко мне, и это начинало становиться им не по вкусу, точно так же как и моему сопернику.

Наши нежные объятия бывали подчас необычайно пылкими: мы были сильно увлечены друг другом. Она обладала известным умом и изливала порою свою страсть в стихах. Однажды на прогулке мне показалось, что она бледна; на следующий день я ей послал стихи, которые потом потерял, где говорилось о том, как напугала меня ее бледность. Она ответила мне следующим четверостишием: [248]

Не плачь о розах знаменитых,
Что на моих цвели ланитах,
О Дафнис
352 милый, все цветы
Сошли в долину с высоты.

Мне, склонному к завершению задуманного, захотелось убедиться, смогу ли я довести начатое до благополучного конца. Я отваживаюсь; меня отвергают, меня бранят, мне угрожают, но на прощанье говорят: «Я поступила бы с вами еще более сурово, когда бы не боялась потерять вас еще раз». Это меня весьма обнадеживает; я снова принимаюсь за свое; меня отталкивают и заявляют, что мне позволяется все, что же до главного, то на это пусть я не притязаю. Потеряв надежду добиться желаемого, я прислушался охотнее чем когда-либо к предложению двух моих братьев совершить поездку в Италию; да и к тому же мне было всего восемнадцать лет, я находился в том возрасте, когда на месте не сидится.

Мы еще не успели окончательно договориться о нашем путешествии, а Вдова пришла уже в крайнее раздражение и стала проявлять его столь явственно, что все это заметили. Играя в кегли, она не хотела, как прежде, брать шар из моих рук и во всем вела себя крайне чопорно. Однако, пробыв у моей дамы четыре часа, я сумел ее умилостивить, разъяснив, в какое она повергает меня отчаяние, и смягчил ее до такой степени, что — худо ли, хорошо ли — добился того, о чем ее столь долго просил. Я уже готов был отказаться от путешествия или во всяком случае целиком положиться на ее желание. Но дело было настолько решенным, что у нее хватило здравого смысла заявить мне, что ехать необходимо, ибо иначе могут возникнуть всякие толки. Поглядите только, какие причуды: дождаться кануна моего отъезда! Еще и в следующий мой визит она позволила мне делать все, что я хотел; она дала мне свой портрет и захотела получить мой. Она одарила меня кольцами и браслетами; но ни она, ни я не додумались, по какому адресу писать друг другу. Затем я простился с моим соперником, который был необычайно обрадован моим отъездом.

В Лионе, словно я не мог путешествовать, не влюбляясь, я безумно увлекся дочерью одного из наших друзей, у которого мы остановились. Девушка эта была хорошо сложена, довольно сурова, неглупа и обладала приятным голосом. Тут-то я не так оплошал, как в прошлый раз, ибо — не знаю уж по какому роковому стечению обстоятельств — эта девушка почувствовала ко мне расположение, хотя я был далеко не самый красивый из трех братьев; с первого же дня она заключила со много союз и стала звать меня своею симпатией. Нас повели в сады Атенея, которые теперь называют Энейскими; мы с нею вдвоем немного отклонились в сторону, я был совершенно счастлив и чувствовал себя по меньшей мере Периандром или Мериндором 353. Через три дня пришлось уезжать, но я увез с собою браслеты из ее волос и разрешение писать, [249] что меня несколько утешило. Все это не помешало мне отлично развлекаться в Италии — тем и прекрасна молодость. По правде говоря, мне выпадали на долю и грустные часы: Вдовушка написала мне в Рим; в письме не было ничего особенного. Я ей ответил, и никаких писем от нее больше не получал.

Вернувшись во Францию, мы еще раз остановились в Лионе, в доме молодой красавицы. Я без дальних слов стал просить, чтобы она позволила мне подняться по веревочной лестнице к ней в комнату, и высказал намерение навестить ее летом в деревне, где ей предстояло пробыть три месяца. Она ответила, что все это слишком опасно. В течение некоторого времени я получал от нее письма в Париже: писала она хорошо; потом вдруг ее письма перестали приходить, я так и не узнал почему, ибо вскоре она умерла.

Но вернемся ко Вдове. Я полагал, что она встретит меня с необычайной радостью, и был весьма поражен, когда она обошлась со мною суровее чем когда-либо и стала упрекать меня, что по моей вине оказалась в крайне горестном положении. Дело в том, что после моего отъезда она пришла в такое отчаяние при мысли о том, чем для меня пожертвовала, что у нее вдруг прекратилось то, о чем вы догадываетесь. Хотя я отнюдь не подвергал ее опасности забеременеть, она решила, что понесла, и открылась своему врачу, дабы вовремя принять нужные меры. Я разбранил ее за то, что она растревожилась попусту и рассказала обо всем постороннему человеку. «Это почему же? — возразила она, — он отлично знает, что здесь нет ничего дурного, и я сказала ему, что вы обещали на мне жениться». Полагаю, но не поручусь, что как-то в шутку, а может быть, и в минуту нашей близости, она спросила меня: «Ты ведь мне муж?» — на что я, возможно, ответил: «Да, конечно», — и эти слова она приняла за чистую монету. И вот мы поссорились. Серилас, отнюдь не воспользовавшийся моим отсутствием, застал ее более печальной, чем когда-либо. Конгрегация Креста тем временем изгнала его из своих рядов, и с тех пор он преклонялся только перед Девой Марией. Бедная девушка из Лиона умерла в пору нашего разлада, и Вдовушке, которую я уже почитал в душе капризницей, это было на руку, чтобы меня удержать; уже никого не любя, я пошел ради того, чтобы примириться с нею, на многое такое, чего бы никогда не сделал в ином случае.

Приобретя со временем опыт, я вздумал приударить за некоей девицею, которой того очень хотелось. Она приходилась родственницей жене Лизиса и была камеристкой одной из теток. Все эти родичи, так же как и мой отец, жили неподалеку от Вдовы, где благодаря просторному саду мы развлекались больше, чем в любом другом месте. Я шутил с этой девушкой на глазах у моей дамы сердца; ту это окончательно со мной примирило, и все опять пошло на лад. Девица звала меня своим муженьком и любила всем сердцем. [250]

Я как-то уже упоминал о доме, куда мы частенько хаживали, хотя Вдова в этом нам компании не составляла. Все меня очень любили. Среди своих я слыл присяжным остряком, и меня чертовски уважали. Однажды с нами оказалась госпожа ..., вдова Советника Парламента, высокая, прекрасно сложенная и весьма рассудительная женщина, но с кое-какими причудами по части своих родственных связей. Она была дочерью сестры хозяина дома, проживавшей со своим братом. Эта женщина всегда мне нравилась: ей свойственна была такая приятность, которую я редко встречал у других. Мой пылкий нрав, моя жизнерадостность тоже пришлись ей по вкусу. В шутку мы заключили с нею союз и тоже стали играть в мужа и жену. С той поры я стал навещать ее более усердно; но в доме ее приемного отца, где она жила, нельзя было позволять себе никаких вольностей. Девица, упомянутая мною выше, заметив, что я всегда появляюсь в доме, когда у них обедает та, другая, стала меня немного ревновать и надулась. Назавтра я отправляюсь в ее комнату и долго уговариваю сказать мне, в чем я перед нею провинился; в ответ она берет меня за руку и целует. «Полноте, — говорит она мне, — этого вы никогда не узнаете, но любить я вас буду от этого не меньше». Видя ее расположение ко мне, я попытался было воспользоваться сим благоприятным моментом. «Нет, — сказала она, — будь я способна на глупость, я пошла бы на нее из любви к вам; довольствуйтесь этим и любите меня такою, какова я есть, ежели вы на это способны». С нею у меня дальше дело так и не пошло, и мы еще по сей день связаны доброю дружбой.

Вдовушка сильно выговаривала мне за эти небольшие отлучки, а я в ответ спрашивал, не хочет ли она, чтобы я ради нее порвал со своими братьями, невесткой и всей ее семьей. Ее сестра не упускала случая всякий раз коварно обратить ее внимание на то, что я де никогда так не наряжаюсь, как в те дни, когда иду навестить другую вдову, которая в ту пору съехала от своего приемного отца и поселилась с матерью где-то неподалеку от Маре. Все, что она и ее муж говорили в мое осуждение, привело к тому, что на них стали смотреть как на шпионов.

Однажды мы присутствовали на музыкальном вечере у одной из родственниц Вдовы, где танцевали под песенки; Вдова держала меня за руку и вдруг запела:

Ах, я люблю Гийо,
Хоть он мишень издевок;
Сокровище мое
В любовных играх ловок!
Меня целует он — я хохочу,
О том, что дальше — умолчу...

По правде сказать, общество на этот раз вдоволь посмеялось, а мы оба были несколько смущены. [251]

Вдова, которая по характеру была довольно капризна, стала еще более блажить из-за подозрений, которые ей внушали. Однажды я застал ее одну возле камина, но она убежала в небольшую комнатку за камином, на двери которой висела гирька, благодаря чему она быстро захлопывалась. Вот так щелчок по носу! Я нажимаю плечом, я умоляю — она не открывает. Я ухожу, у выхода на улицу я передумываю, а затем, тихо возвратившись, прячусь с другой стороны камина и хлопаю изо всех сил обитой сукном дверью, чтобы она подумала, будто я ушел: это удается. Она выходит, я ее схватываю и.......... Этот каприз придал нашему свиданию особую остроту. Женщина эта по природе своей была отнюдь не бесстыдной и уступала только порыву страсти, а потому никак не могла решиться назначить мне свидание: ею всегда приходилось овладевать силою; но обычно труден бывал лишь первый шаг, и как-то днем она отдавалась мне столь долго, что у меня, поскольку я все это время стоял, сильно перехватило поясницу. Коль скоро всякий раз приходилось все начинать сызнова, мы не могли постоянно соблюдать меры предосторожности, и ее горничной все было известно. Много женщин я видел, по никогда не встречал столь бескорыстной: по моем возвращении из Италии она не пожелала от меня принять даже пары перчаток.

Постепенно Вдова стала такой ревнивою, что ревновала меня ко всем знакомым женщинам, но особливо к одной моей родственнице. Она всегда ревновала меня больше к тем, кто мне не нравился, нежели к тем, кого я любил.

Тем временем я увлекся этой другой вдовушкой, ибо первая уж слишком часто меня журила. В доме ее матери все чувствовали себя более свободно. Однажды, когда мы сидели за столом, эта женщина угостила нас абрикосовым вареньем и рассказала, что, полагая его более вкусным, нежели варенье матушки, написала на банках «Абрикосовое варенье по моему рецепту». К сожалению, ее варенье засахарилось, между тем как варенье ее матушки отлично сохранилось; и вот в одно прекрасное утро она сменила все обертки на банках и сказала: «Взгляните, как хорошо сохранились мои абрикосы». У нее была дочь, которую нельзя было назвать хорошенькой. «Ей-ей, сударыня, — сказал я ей однажды, — ваша добрая матушка искуснее вас и по части дочерей, и по части абрикосового варенья: по сравнению с ней вы не более как миловидная служанка!».

Как-то на полу возле камина я заметил чьи-то плевки. «Боже мой, — воскликнул я, — что это?». — «Увы, — ответила она, — это г-н Местреза устроил здесь Женевское озеро». (Он был родом из Женевы и всегда плевался.) Я часто дарил ей стихи; но когда она заметила, что я в нее влюблен, она со мной нарочно повздорила, чтобы не звать больше своим мужем; я разгадал ее хитрость и притворился, [252] будто немного этим встревожен. Так как она жила очень далеко, я не мог видеть ее достаточно часто и потому пришел в восторг, услышав; что ее уговаривают переселиться в наши края. Но это трудно было выполнить, потому что ее мать уже успела внести плату за полгода в том доме, где они жили, и, переезжая в другой, она бы эти деньги потеряла; а на это милая женщина никак не могла решиться. Я подослал к ней одного из своих друзей, который тайно условился с ней, что снимет этот дом на полгода, якобы для одной знакомой, коей будто бы негде жить. Мне удалось уведомить об этом мою даму, которая весьма этому обрадовалась, и устроить таким образом, что ее переезд не стоил ни гроша ни ее матери, ни мне, так как она уговорила домохозяина поселиться там самому. Тем не менее я оказался в дураках, ибо ее тетки и кузины постоянно находились подле нее и я мог говорить с этой дамой в десять раз реже, чем прежде. Наконец она решила выйти замуж за одного престарелого вдовца, знатного дворянина, уповая на то, что у нее не будет от него детей, поскольку первый его брак был бездетен; однако она рожала каждый год. Он был в числе моих друзей и называл меня своим питомцем; я стал даже наперсником в его любовных делах и иногда писал для него стихи. Она же долгое время выказывала ему суровость и даже презрение. «Увы! — восклицал я. — Бедняга! ему ничего не остается, как седеть!». Он был слишком стар для нее. Как только они поженились, я решил о ней больше не думать и однажды сказал: «Бьюсь об заклад, сударыня, что вы сожгли все стихи, которые я вам подарил». — «Отнюдь, — отвечала она, — я могу их вам все показать». — «Хранить их уж нет смысла, — сказал я, — вы стали женой моего друга; советую вам их сжечь». Она поняла, почему я так говорю, и ответила, краснея: «Я сделаю так, как вы желаете». Не знаю, что произошло потом, но мы с нею навсегда сохранили взаимное уважение.

Когда умерла моя родственница, я полагал, что первая Вдовушка не будет так безумствовать, как раньше, но все пошло хуже чем когда-либо. В ревности она доходила до такого безумства, что полагала, будто я сплю со всеми женщинами, которых вижу. «Как могут другие устоять перед вами, ежели я не устояла!» — восклицала она. В конце концов она дошла до того, что стала обвинять меня, будто я сплю с ее сестрами (их у нее было две, обе некрасивые), (Которые ненавидели меня смертельно. Одна из них умерла.) а также с моими родными сестрами. «Да, — говорила она, — я не поручусь, что вы щадите даже ваших теток». — «Но как же это возможно? Вы же знаете, сколь я исправно служу вам». — «О! — откликалась она, — я никогда еще не видела столь грубого животного, как вы; в своей чувственности вы не знаете границ». Она мне льстила больше, чем я того заслуживал.

Вот пример ее нелепых фантазий. Жена одного из моих кузенов скинула; Вдовушка вообразила, будто эта женщина была беременна [253] от меня — и, поняв, насколько я непостоянен, предпочла скинуть, нежели родить ребенка от такого дурного человека. А вот другой: дочь одной из моих добрых знакомых, вернувшись из небольшого путешествия, которое она проделала вместе со мною, заболела ветряной оспой. Вдовушка тотчас рассудила так: «Ничто так не предрасполагает к ветряной оспе, как чрезмерное волнение. Эта девица все ему позволила, и это ее и взволновало». Ежели бы самая плохонькая из трех девиц, с которыми, по словам моей дамы, я сожительствовал, вздумала мне уступить, я бы конечно бросил Вдову, ибо, по ее мнению, я только и делал, что спал с Лоло, с г-жой дю Кандаль и м-ль Демаре, ныне г-жой Делоне, не считая жены Лизиса и многих других.

Фантазия, которая пришла на ум Вдове по поводу ее сестры, с которой она вместе жила, возникла потому, что последняя заболела ужасающей истерией и стала говорить на каком-то нечленораздельном языке, которого никто не понимал; Вдова объяснила это тем, что я затуманил ей голову. Я уж не знал, куда и деваться. Я не хотел, однако, махнуть на все это рукой, ибо не собирался порывать со Вдовою до тех пор, пока не попрошу руки барышни, на коей впоследствии женился. Однажды Вдова мне предложила: «Успокойте мою совесть». — «Вы хотите, чтобы я на вас женился?». — «Нет». — «Чего же вы хотите?». — «А вы догадайтесь». Потом она мне сказала: «Ах, разве мало того, что вы насиловали меня пять лет подряд?». Она называла это насилием потому, что каждый раз оказывала мне поначалу сопротивление; потом, внезапно меняя тон, она восклицала: «О, будь я уверена, что вы меня любите, я бы не беспокоилась: но вы стыдитесь своей любви ко мне». И. тут она требовала от меня разных сумасбродств в доказательство того, что я ее люблю. Все, что я мог сделать, это найти какой-нибудь предлог — и я его нашел — не видеться больше с ее сестрой, с которой она была в ссоре, ибо та весьма неучтиво заставляла ее выехать из своего дома. Чтобы она выкинула из головы, будто я страшусь на ней жениться, пришлось вести себя так, как ведут себя муж с женой. Никаких дурных последствий это не имело: восприимчивой она не была и за всю жизнь родила только одного ребенка.

Затем у нее появилась новая причуда. При ней жила какая-то компаньонка, которую она постоянно держала у себя в комнате. Однажды я ее в шутку подстерег. Когда она вышла проводить какую-то даму до двери в переднюю, я последовал за ней; ее компаньонка осталась возле камина, я подхватил Вдову, унес из передней в гардеробную, где заперся с нею и продержал ее там, сколько мне вздумалось. Я убедил ее немного позабыть свои сумасбродные выходки, а на следующий день, застав красавицу в постели, стал ее поглаживать (у нее было великолепное тело) и привел в столь прекрасное настроение, что, хотя горничные ее находились рядом, в чулане, смешном со спальнею, она накрыла меня пологом, придвинулась ко мне, и мы испытали большое наслаждение. [254]

Она выехала из этого дома потому, что часы на особняке д'Эпернонов били каждые пятнадцать и тридцать минут, а это, по ее словам, рассекало ей жизнь на слишком много отрезков.

Когда аббат де Серизи написал «Жизнь кардинала де Берюлля», он послал Вдове экземпляр этой книги. Спустя несколько дней она любезно уведомила его, что никогда не подозревала за ним способности стать идиотом до такой степени, чтобы описывать столь нелепые чудеса. Книгу эту почти не покупали. Г-н де Грасс говаривал, что это жизнеописание состоит из одних эпиграмм: столько в ней было колкостей. Патрю утверждал, будто в этой книге пятьсот или шестьсот глав, ибо она то и дело. начинается как бы заново. Издатель ее чуть было не разорился. У аббата де Серизи было больше остроумия, нежели здравого суждения.

Со Вдовою мы ссорились еще много-много раз и столько же раз мирились. В конце концов, устав от ее причуд и будучи вынужден по семейным соображениям просить руки младшей Рамбуйе, я обручился с ней, не сказав Вдове ни слова. Мой братец Аббат коварно сообщил ей об этом. Никогда она еще не бывала столь мудрой, как в этом случае, и восприняла это известие как нечто такое, что ее не касается. Я не переставал ее навещать, но всегда старался при этом видеться с нею на людях. Однажды, на свое несчастье, я застал ее одну; она вышла из своей комнаты в страшном гневе и сильно ударила меня кулаком. После этого я уже не отваживался с нею встречаться. Ее сестра и зять 354 выказали странную радость, узнав, что я женюсь: с некоторых пор я с ними вновь поладил, с согласия Вдовы; да и она сама с ними примирилась. Когда же г-н Рамбуйе 355 задумал вторично жениться, она возымела большие надежды, желая сделать более блестящую партию, нежели ее сестра, а также, быть может, и стремясь в свою очередь обозлить меня. Наш Рамбуйе о ней и слышать не хотел. Он был уже два дня как помолвлен, когда какая-то незнакомая девица пришла сообщить мне, что г-н Лефошер, протестантский священник, квартировавший в том же доме, что и Вдова, очень болен и желает поговорить со мной. Я велю запрячь карету и всем говорю, что бедному г-ну Лефошеру очень плохо. Я быстро еду к нему и у лестницы вижу ту же девицу; она говорит мне: «Сударь, вас желает видеть мадемуазель (Легу)». ((Это имя было вычеркнуто и не восстановлено).) Я поднимаюсь. Вдова сперва разражается слезами и упреками и в конце концов заявляет, что мне следует жениться на ней или же сосватать ей моего тестя. «Что до меня, — ответил я, — мой брачный договор уже давно подписан, а тесть подписал свой контракт позавчера». Тогда она начала бушевать, заявила, что я раскаюсь, что настанет день, когда сын ее вырастет, что намерения мои тщетны, что младшая Рамбуйе всегда будет для меня не более как девкой и что, знай она это наперед, она бы уронила ее во время крестин. M-ль Рамбуйе [255] была ее крестницей. Я говорил с ней ласково, насколько мог утешил ее и ушел, когда увидел, что она немного угомонилась. Тем не менее я тревожился до самого дня свадьбы и успокоился лишь, узнав, что ее нет в церкви, ибо она была столь оскорблена, что я опасался, как бы она не пошла на какую-нибудь нелепую выходку, чтобы помешать свадебному обряду. Сестра ее довольно легкомысленно сказала мне впоследствии: «Мне кажется, что вам следовало выдать мою сестру за вашего тестя; это самое малое, что вы обязаны были для нее сделать». Бедная женщина до сей поры не может видеть меня без волнения. Мне было крайне досадно, что я не смог помочь ей в кое-каких ее делах; но к ней никогда нельзя подступиться. Она ненавидит Кардинала и говорит в шутку, что мартовское солнце — это Мазарини, ибо причиняет ей головную боль.

Комментарии

307 К чему убивать, коли потом воскресят? (исп. прост.).

308 Сражение при Онкуре было дано и проиграно испанским войскам маршалом де Граммоном 26 мая 1642 г. Его армия понесла большие потери; мало кто остался в живых.

309 В 1642—1645 гг. вышел десятитомный роман «Кассандр» писателя Ла-Кальпренеда. Один из главных героев романа, царь скифов Орондат, отличался красотой, статностью, повышенной чувствительностью и безрассудным героизмом.

310 Сен-Жерменское предместье — аристократический квартал Парижа.

311 Аржанкур (argent-court) в условном переводе можно понять как «та, что бегает за деньгами».

312 Т. е. на острове Крите.

313 — Кто был первым монархом? — Немврод. — Кто муж Семирамиды? — Нин (лат.). — Латинское слово Ninum (Нин) произносилось в то время по-французски «Нинон». — Немврод — легендарный царь Халдеи (Священное писание говорит о нем как о «Могучем охотнике перед лицом всевышнего»). Семирамида — легендарная царица Асснро-Вавилонии. Ей приписывается основание Вавилона и устройство знаменитых, «висячих садов». Истинный прототип Семирамиды — ассирийская царица Шаммурамат (конец IX в. до н. э.).

314 Главный персонаж одноименной комедии Мольера. Образец ханжи и лицемера.

315 Павел — один из мифических христианских апостолов. По церковному преданию жил в середине I в. н. э.

316 Капуцины — католический монашеский орден, ветвь ордена Францисканцев. Основан в Италии (мужской — ок. 1525 г., женский — в 1538 г.) для борьбы с Реформацией.

317 «Правдивое зерцало» — сочинение Ла-Серра, появилось в 1633 г.

318 См. примечание 292 к Истории о кардинале де Реце.

319 Заратустра (Заратуштра) — предполагаемый создатель зороастризма, религии древних народов Средней Азии и Ирана.

320 Гермес-Трисмегист («Трижды Величайший») (миф.) — бог скотоводства, торговли и прибыли у древних греков; у римлян отождествляется с Меркурием.

321 Великий Турок — турецкий султан.

322 См. примечание 289 к Истории о г-же л'Эвек.

323 Небольшие книжки и брошюры популярного характера печатались в ту пору на голубой бумаге.

324 Имеется в виду внучатый племянник кардинала Ришелье, Арман-Жан, герцог де Ришелье, носивший титул барона де Сожона.

325 См. примечание 193 к Истории о господине де Нуайе и епископе Мандском.

326 Имеется в виду селение Бонн, вблизи Этампа, к юго-западу от Парижа.

327 Бордосская война — один из этапов так называемой Фронды принцев (январь 1650—июль 1653), вызванной арестом принца де Конде и его единомышленников. Соединенные силы восставших направились в провинцию Гиень, избрав центром г. Бордо. Бои между мятежниками и королевскими войсками шли с переменным успехом, но последние оказались сильнее. Бордосская война закончилась миром 1 октября 1650 г.

328 См. примечание 315 к Истории о Нинон.

329 Пребенда — определенная плата духовным лицам, а также земельные владения и дома церквей и монастырей.

330 которого никто не перекатонит (лат.). — Здесь шутливый глагол «перекатонить» произведен от имени римского государственного деятеля, писателя и оратора Марка Порция Катона Старшего (234—149 до н. э.) и означает «превзойти Катона в красноречии».

331 Пришел, увидел, победил (лат.). — Знаменитые слова Кая Юлия Цезаря, которыми, по свидетельству Плутарха, он сообщил своему другу Аманцию о победе над царем понтийским Фарнаком при Зеле в I в. н. э.

332 После издания королем Генрихом IV Нантского эдикта (1598) господствующей религией во Франции оставался католицизм, но гугенотам (протестантам) предоставлялась свобода вероисповедания. В Париже и в ряде провинциальных городов на севере и на юге Франции, в том числе в Кастре, были созданы особые судебные палаты, состоявшие из католиков и протестантов. В Кастрской судебной палате, в частности, тех и других было поровну. Нантский эдикт был отменен Людовиком XIV в 1685 г.

333 Ориген из Александрии (ок. 185—ок. 254) — раннехристианский богослов. В многочисленных произведениях он стремился обосновать христианство учениями античных философов, прежде всего идеализмом Платона. Желая избежать мирских соблазнов, Ориген дал себя оскопить. Официальная церковь осудила учение Оригена как ересь.

334 Стикс — в древнегреческой мифологии одна из рек подземного царства.

335 Дал бы ему сто фунтов алое в священных облатках (лат.).

336 Эскуриал — замок и монастырь в 40 км от Мадрида, строившиеся с 1562 по 1584 г.

337 Имеется в виду штурм французского города Сен-Кантена испанскими войсками 27 августа 1557 г.

338 К брату Квинту (лат.) ; quintum, написанное со строчной буквы, означает «пятому».

339 Речь идет о Христине Французской — герцогине Савойской.

340 Провинциал гугенот коверкает слова, произнося «Монсю» вместо «Месье», «Сукрат» вместо «Сократ» и «Сантиппа» вместо имени его жены «Ксантиппа».

341 В Италии как поймают вора, так его и вешают (ит.).

342 Он вор? (ит.).

343 В подлиннике игра слов: ladro по-итальянски означает «вор»; ladre по-французски — «скряга».

344 Для проезжающих (лат.).

345 Французское имя Жан соответствует имени Иван.

346 Женихи Пенелопы (лат.).

347 Свиньи Пенелопы (лат.). — Пенелопа — в древнегреческом эпосе «Одиссея» жена Одиссея, ожидавшая возвращения мужа из странствований в течение двадцати лет.

348 Имеется в виду Мари Легу, см. Указатель имен.

349 См. примечание 45 к Истории о принцессе де Конти.

350 Тирсис — мужское поэтическое имя. В «Любовных увлечениях автора» под Тирсисом Таллеман понимает сначала д'Агори, потом Филиппа Абера, затем снова д'Агори. Подобно этому, как видно из дальнейшего, Лизис — так вначале именуется Лувиньи — становится условным именем для Аббата, т. е. Серизи, именовавшегося до той поры Сериласом.

351 Голиаф — по библейскому преданию филистимлянин — великан, убитый в единоборстве юным Давидом.

352 Дафнис — пастушок, герой пасторального романа «Дафнис и Хлоя», написанного греческим автором Лонгом (III в. н. э.).

353 Периандр и Мериндор — персонажи из рыцарского романа «Амадис Галльский».

354 Имеются в виду супруги д'Агори.

355 Здесь говорится о Никола Рамбуйе, тесте Таллемана де Рео.

Текст воспроизведен по изданию: Таллеман де Рео. Занимательные истории. Л. Наука. 1974

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.