Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЗАКАРИЙ КАНАКЕРЦИ

ХРОНИКА

ТОМ II

Глава XXV

О ГИБЕЛИ КАРА-КУБАДА

Сей Кара-Кубад, по происхождению перс, был из рода Мелик-Салаэнцев. В то время как шах Сефи осаждал крепость Ереван, этот Кубад обивал пороги правителей и [дав им] большие взятки, получил [должность] калантара Ереванской области, который по-персидски зовется шахриари, а по-армянски не знаю как. Как бы то ни было, закрепил он за собой эту должность. А обязанности его были таковы: все налоги, платившиеся правителю, он писал на старост областей, /171а/ а старосты областей – на [старшин] сел и, собрав [налоги] при помощи приставов, относили их на дом к хану. А калантар Кара-Кубад все мелкие налоги писал на начальников областей, а те, что были покрупнее, он записывал неверно, и наоборот. Так, на Эчмиадзин он выписывал уголь, на Апаран – тростник, на Канакер – бревна из чащи, на Цахкунацдзор – зеленый виноград. Так истязаниями мучил он простолюдинов. И много раз укорял его [за это] католикос Филиппос, но он не слушал его. [141]

Имел он слугу одного, которого звали Гыса-Ахмет. Отправил его /171б/ калантар по какому-то делу в село Франканоц, и стал он притеснять [там] сельчан. Пришли они к католикосу и пожаловались на Махмета. Католикос написал ему любезное письмо. Но этот нечестивый Махмет (Ахмет) плюнул на письмо, разорвал его и крепко обругал католикоса.

Узнав об этом, калантар стал смеяться. Когда рассказали об этом католикосу, он смертельно оскорбился. Отправил он нарочных, и собрались все старосты областей и танутеры. Расследовали они [дело сбора] княжеских налогов, и оказалось, что он (калантар) должен безмерно /172а/ много [денег]. Когда увидел он, сколько за ним накопилось и что не может он рассчитаться, стал он жалобно молить и просить через посредника, чтобы с ним помирились, но ничего не вышло. И потерял он всякую надежду, ибо требовали, чтобы всю сумму вернул сполна. Тогда написал он своей рукой такое заемное письмо: “Я, Кубад, даю сию расписку армянскому народу в том, что если я или кто из моих родичей пожелаем стать калантарами или вступим в эту должность, то тогда уплатим семь тысяч туманов казне и [пусть] голову нам отсекут”. Написал эту бумагу и отдал католикосу; и поныне она хранится в Эчмиадзине. А Кара-Кубада изгнали, и стал он жить, как простолюдин.

/172б/ После этого случилось, что наклеветали царю Аббасу на Хосров-хана. Отправил царь в Ереван некоего мужа по имени Махмет, дабы остался он там наместником и прислал к нему Хосров-хана. И отправился Хосров в Исфахан, а Махмет остался наместником. Этот Кара-Кубад и некий вельможа, назначенный царским двором сборщиком налогов, вдвоем сговорились с Махметом и, взяв его, повели в дом Хосрова и показали ему его жен. Говорят, что Махмет насильно прелюбодействовал со старшей женой хана и она забеременела. А хан поспешно вернулся в Ереван. Узнав о возвращении хана, Махмет /173а/ предупредил его, поспешно бежав из страха перед ним.

Приехал хан в крепость, и рассказали ему обо всем, что сделали Кубад и вельможа. Разгневавшись, повелел он [142] поймать его, одеть ему на шею колодку, а на ноги оковы и бросить в темную, мрачную и зловонную темницу. Издох он, покрывшись язвами, от вшей и грязи, множества червей и удлинившихся волос. Затем [хан] поймал его товарища – царского слугу, велел повесить с собакой и, жестоко избив, убил. Затем он /173б/ стал истязать разнообразными способами свою жену, избивая ее и всячески притесняя.

У жены его был племянник, который написал [письмо] деду своему, отцу жены хана, и, отправив со скороходом, сообщил ему о страданиях дочери. И был он важным лицом при шахе, ибо был стольником, которого они зовут супрачи-баши. Рассказал он царю об этом деле не так, как было. Узнал царь и об убийстве слуги. Поэтому, разгневавшись, отправил он того же Махмета править Ереваном, а Хосрова [велел] изгнать. Хосров не поехал к шаху, а, приняв вид авдала, бежал в Индию /174а/ и там умер.

Глава XXVI

О СМЕРТИ ТАХМАСП-КУЛИ-ХАНА

Мы писали [уже] о том, как во времена царя османов Мурада был взят в плен Тахмасп-Кули-хан, который остался в Стамбуле. После Мурада сел [на престол] сын его Ибрагим. А после шаха Сефи сел [на престол] сын его Аббас. В его царствование написал Тахмасп ходатайство к эхтимал-довлату с мольбой сообщить о нем шаху, дабы шах попросил за него хондкара и мог бы он вернуться в родную страну и там умереть. И сообщил о нем эхтимал-довлат /174б/ шаху. А шах через послов попросил за него хондкара, и хондкар сам дал указ об его отправлении.

Правитель Тавриза Рустам-хан [ничего] не ведал обо всем об этом. А когда узнал, был смертельно уязвлен, ибо был он врагом Тахмаспу и не желал его возвращения сюда. Он знал, что, когда Тахмасп станет старшим и главою всех ханов, будет Рустам ниже его по положению, и оказался он в затруднении. Поэтому написал он письмо османскому везиру, а [143] именно: “О чем вы думаете, позволяя ему приехать сюда? В тот день, /175а/ когда ступит он на землю Персии, ускользнет Стамбул из ваших рук, ибо узнал он входы и выходы вашей страны и обо всем осведомлен”.

Когда письмо Рустама было получено везиром, прошло уже три дня с тех пор, как Тахмасп выехал из Константинополя. Отправили вслед за ним всадников, которые догнали его в городе Никомидии, что ныне зовется Изнимут, убили его и там и похоронили. И воздвигли над ним памятник.

Люди, бывшие с ним, приехав [в Персию], рассказали шаху, что Тахмаспа убили по наущению Рустама. Разгневанный шах отправил /175б/ к нему [людей], изрубили они его на куски и бросили собакам. Так и сгинул он. Какой мерой мерил, тою и сам был отмерен, что уготовил другу, то и сам получил взамен.

Глава XXVII

О ЗАТМЕНИИ СОЛНЦА

В 1103 (1654) году, третьего августа, в среду, накануне поста успения Богородицы, [когда] пребывал я в столице Персии Тавризе, в седьмом часу дня затмилось солнце и день стал подобен облачной ночи. Покрыл мрак вселенную, и засверкали необычным блеском звезды. Ремесленники /176а/ и купцы заперли двери своих лавок и мастерских, ибо тотчас появилось много воров. Затрепетали птицы, что были в городе, страх и ужас объял всех людей. И продлился этот мрак полчаса, а потом появился свет. Тогда правитель города, имя которого было Бечан-бек, собрал всех персидских мудрецов, дабы выяснили они причину затмения солнца. Одни сказали, что умрет царь, другие – что будет война и пролитие крови, иные же сказали – наступит мор. Говорили и так и эдак. Но правитель не поверил /176б/ сказанному ими и отправил [людей] в армянскую церковь, чтобы армянские священники объяснили.

И находился там вардапет по имени Закарий из села [144] Астапад, и мы с ним вместе. Справились мы согласно науке томара и узнали, что луна проходит свой путь не в тридцать дней, а в двадцать девять с половиной, а другую половину дня бывает новолуние. Поэтому, когда в армянском календаре отмечают кисак, [берут] двадцать девять дней и половину тридцатого [дня], остается половина – это и есть кисак месяца. Так и в это затмение, совершив свой путь в двадцать девять [дней] и вступив в новолуние в эти полдня сверх двадцати девяти и половины, луна взошла в том же небесном /177а/ поясе, где всходило солнце, и, взойдя в том поясе под солнцем, луна встала против солнца и затмила его. И пока полчаса длился мрак, в эту недостававшую до тридцати половину убывала старая луна, и наступило новолуние, как при заходе солнца бывает конец дня и начало ночи. Так и в те полчаса, когда рождается луна, бывает неполных тридцать [дней], но и не двадцать девять, но полчаса. Эти получасы и полдни собираются и составляют два; в три года тринадцать лун. И это затмение произошло [во время] тринадцатой луны, при рождении новой луны. /177б/ Объяснили мы это слугам правителя, [сказав], что нет вреда от затмения солнца, так как луна, пройдя под ним, затмила его.

Отправились они и рассказали правителю то, что узнали от нас. Ободрившись, он удостоверил нашу правоту и уличил и презрел лживость своих мулл, а нам прислал много фруктов и изюма.

Глава XXVIII

О МАХМЕТ-ХАНЕ И ЗЛОМ ПОВЕДЕНИИ ЕГО

Сей Махмет-Кули-хан был сыном знатного сановника по имени Лалабек, который был главным при великом и первом шахе Аббасе. Шах Аббас Младший отдал ханство сыну его Махмету /178а/ и отправил его в Ереван править им. Прибыв с большой силой и славой, вступил он в нашу страну надменно и горделиво, ибо был он заносчив, кичлив и жаден. Отменил он поэтому все те улучшения, которые ввел [145] Хосров-хан, увеличил налоги, ввел подорожную пошлину и все продавал дорого, как пшеницу, так и другие [продукты]. Каждый год посылал он в поля надсмотрщиков для переписи полей и из года в год увеличивал пятину. Так же [поступали] и те, кто вел счет скоту, мерил сады, переписывал души. Так обложил он все налогами. И то, что Хосров облегчил, он сделал тяжелым и дорогим. /178б/ И был он врагом и противником нашего народа.

Отправился он как-то под предлогом развлечения в Святой Эчмиадзин и, увидев благолепие и пышность его, разозлился и сказал: “Повелеваем мы, дабы, пока я здесь, не звонили в колокола, не стучали в било и не издавали никаких других звуков”.

В ту ночь пришел некий [человек] из Джуги и постучал в монастырские ворота, чтобы [впустили] молиться. А нечестивый хан, разгневавшись, говорит: “Разве не сказал я, чтобы не стучали? Из-за стука вашего я дурно спал”. И, схватив того человека, заставил его уплатить штраф в три тумана.

На следующий день отправился он на монастырскую кухню, а с ним и вардапет Закарий, /179а/ который подробно рассказал ему, как велики расходы и как малы доходы. И увидел хан во время прогулки большой котел, позавидовал он про себя и решил взять его. Однако в то время ничего не сказал. Вернувшись же в Ереван, послал он [людей] в Святой Эчмиадзин, забрали они котел и поставили в качестве подогревателя воды в бане.

Вардапет Закарий находился в это время у себя дома, в Ованнаванке. Когда сообщили ему о похищении котла, отправился он в крепость и стал громко кричать у дверей хана: “Опустошил ты страну Араратскую, а теперь протянул свои руки к монастырям и /179б/ хочешь и их разорить? Коль так, соберу я всю монастырскую братию, и пойдем мы к стопам шаха. Если же убьешь ты меня, найдется еще двести Закариев, их не сможешь перебить”. Так кричал он это зычным голосом.

Услышав его голос, хан сказал: “Опозорил он нас. Отдайте ему цену котла”. Насыпали в платок шесть туманов и [146] отдали вардапету. Но сохранил хан в сердце своем злобу и старался найти повод, чтобы схватить вардапета, но не смог, ибо знатные мусульмане были друзьями вардапета. Хан Тифлиса, Рустам, побратался с ним, постоянно /180а/ посылал ему подарки и писал письма хану, мол, “поручаю тебе моего брата”. Поэтому ничего не мог хан сделать. И вот задумал он иным способом заманить его в западню.

[В то время] католикос Филиппос строил колокольню Святого Эчмиадзина, а вардапет Закарий обновлял церкви Ованнаванка. А этот нечестивый хан то посылал запросы, мол, “с чьего разрешения строите вы церковь?”, то уводил на свои работы всех мастеровых. Таким способом старался он заманить в ловушку нашего тера (Т. е. вардапета), но сам же упал в свою яму.

Один из вельмож по имени Мирза Ибрагим был назначен шахом сборщиком налогов. /180б/ Приехав [в Ереван], требовал он у хана доходы, [причитающиеся] казне, а хан задерживал их и не давал; поэтому возник между ними ужасный спор. И вот однажды во время такого разговора разгневанный хан велел своим воинам бросить Мирзу Ибрагима в пруд с водой и жестоко избить. Затем, достав его из воды, изгнали из страны Араратской.

Отправился Мирза Ибрагим к шаху и пожаловался на хана, рассказав о мучениях в Ереванской области и о том, как выщипали бороду /181а/ епископа Ованнеса, о чем напишем мы ниже. Вслед за тем сказал и о том, как его опозорили. Услышав это, разгневался шах и повелел тому же Мирзе Ибрагиму поехать и, схватив хана, заковать его ноги в цепи, одеть на шею колодку, разграбить все его имущество, а самого отправить в Ануш-берд, которую они зовут Кахкаха-кала.

Получив сей приказ и взяв с собой доверенных людей своих, Мирза Ибрагим с ними поспешно отправился в Ереван. Войдя в крепость, они заперли ворота города. Хан [в это время] производил суд. /181б/ Войдя туда, Мирза Ибрагим со [147] своими товарищами схватили хана за ворот одежды, стащили со стула, бросили наземь и принялись бить ногами, приговаривая: “Бороды рвешь? Вот получай взамен свое!” Заковали его ноги в цепи и, надев колодку, бросили в какой-то дом. Спустя три дня сняли с шеи колодку и никому не позволили входить к нему, кроме одного юноши, который носил ему хлеб. Ему не дозволяли даже брить голову и, когда выросли волосы, /182а/ увидели, что они поседели. Через несколько дней отправили его в назначенное место, называемое Ануш-берд. Там он остался и там умер.

Глава XXIX

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА О ЕПИСКОПЕ ОВАННЕСЕ

Как и обещали, мы напишем всю историю епископа Ованнеса. После его борьбы с бесами и победы над ними в пустыни Лима прибыл он в Святой Эчмиадзин. И рукоположил его католикос Филиппос в епископы и послал его настоятелем в Святую обитель Ованнаванк. Прожил он там два года.

Когда царь османов Мурад пришел /182б/ и захватил крепость Ереван, все жители области Еревана рассеялись и разбежались кто куда мог. Ушел из Ованнаванка со своими учениками и епископ Ованнес, который отправился в Алванк в монастырь Гарнакер. Зимой того же года пришел персидский царь шах Сефи и взял обратно крепость Ереван. И все те, кто бежал, вернулись восвояси.

Вернулся к себе домой в Ованнаванк и епископ Ованнес и увидел его опустевшим. Собрал он много монахов, благоустроил монастырские порядки, оставил кого-то управлять монастырем, /183а/ а сам, взяв четырех из своих учеников, отправился в область Цахкунацдзор собирать пшеницу для монастыря. И наказал он своим ученикам никому не говорить, кто он такой. С ним был пустынник по имени Акоп из Карби, слабый умом. Из-за слабоумия его все знали, подшучивали и насмехались над ним и называли Гиж-Акоп (*** — «дурачок»). [148] Все, что собирал епископ, Гиж-Акоп на двух ослах отвозил в монастырь и возвращался, находя епископа, где бы он ни был.

Отправился, как обычно, Гиж-Акоп /183б/ в монастырь. Епископ же достиг села Нахамарк, где пребывали два иерея – один из того же села Нахамарк, а другой из Кечарука, и обоих звали Сааками. Прибыв туда, епископ поздоровался с ними, а они, увидя его в жалкой одежде, пешего и к тому же хромого, не оказали ему почестей, посадили на шкуру, а сами принялись нелепо и лживо говорить о книгах. А епископ сказал им только: “Это не так, как вы говорите”. Они оскорбили его, ответив: “Ты, отшельник и попрошайка, кто ты такой, что не нравятся тебе наши речи, молчи!” /184а/ И больше ничего он не сказал.

Пока они говорили, пришел Гиж-Акоп и вошел туда. Увидели его иереи и поздоровались с ним, шутливо говоря: “Добро пожаловать, паломник”. Оглядевшись, Акоп увидел, что к епископу они отнеслись без почтения, и сказал иереям на свой лад: “Хо, хо! Знаете ли вы, кто это?” Епископ приказал ему не говорить. Спросили иереи с насмешкой: “Кто он такой, мы не знаем”. Ответил Акоп: “Это парон-тер Ованнес Карбеци, который семь лет боролся с бесами в пустыни Лима”. Так как иереи слышали молву /184б/ [о нем], то устыдились и смутились и, пав к его ногам, стали молить о прощении. И почтили они его по достоинству.

На следующий день, идя впереди его, они обошли всю область, собрали много пшеницы и на своих вьючных животных отослали в монастырь.

Спустя два года он добровольно отказался от монастыря, ушел в пустынь Сагмосаванка, обновил ее и установил в ней всяческие порядки. И собралось там более сорока монахов. Поставил его католикос Акоп настоятелем Сагмосаванка, чтобы управлял он пустынью и монастырем.

/185а/ В ведении Сагмосаванка находилась область Ниг, старостой которой был некий иерей, которого звали мелик тер Овасап. Наставлял его епископ Ованнес, говоря: “Ты уж постарел, довольно с тебя, сколько ты исполнял [обязанности] светской власти. Оставь эту [должность] твоим сыновьям, а [149] сам уйди в пустынь и заботься о спасении души своей”. И много раз советовал он ему. А тот, безрассудный, вместо того чтобы послушаться его и поступить так, добавил еще один грех к прочим своим грехам. Пошел он и предал его хану, говоря: “Один чернец проклинает меня и ругает тебя, /185б/ мол, почему ты сделал меня меликом”. И много плохого еще измыслил.

Разгневанный хан послал за ним воинов, и привели епископа к нему. Говорит хан: “Это ты епископ Ованнес?” Отвечает: “Да, я”. Говорит хан: “Какой вред причинил тебе мелик, что ты проклинаешь и упрекаешь его, а меня ругаешь?” Отвечает епископ: “Не велел мне Господь проклинать или ругать кого-нибудь. Но тех, кто дурно ведет себя, мы наставляем согласно нашим законам. Послушает нас – хорошо, если же нет – грех падет на его голову. Точно так же дал я совет и мелику. /186а/ Если не послушается, сам будет виноват перед самим собой, а наш долг сказать”. Говорит хан: “Ты предупредил его, а он тебя не послушал. Что же дурного сделал я, что ты ругаешь меня?” Отвечает епископ: “Я не имею привычки кого-нибудь ругать, ибо у нас это великий грех”. Говорит хан: “Представляясь невинным, ты хочешь ускользнуть от меня?” И приказал он двум из своих людей выщипать ему бороду, усы, ресницы и брови. Так и сделали. И приказал одеть ему на голову кутырь скота и провести по всему городу. Однако /186б/ этого не сделали, но отпустили его, чтобы он к себе в Сагмосаванк пошел. И вскоре настигли их гнев и справедливое возмездие Божие. В том же году напал на иерея злой недуг, и покрылось все его тело червивыми язвами. И кричал он, вопя: “Парон-тер, парон-тер!” Отправились его четыре сына к парону-теру (Т. е. к епископу Ованнесу), плача и умоляя его отпустить грехи отца их. И написал парон-тер ему: “Да простит тебе Господь твое преступление, и отпустятся грехи твои”. /187а/ Отнесли они письмо, прочли над отцом своим, положили ему на глаза, и в тот же час он умер. А наказанием хана было то, которое он претерпел в том же году от шаха. [150]

Епископ Ованнес по своей воле передал должность настоятеля монастыря сыну брата своего, вардапету Габриэлу, который недавно вернулся [из поездки] в качестве нвирака Святого Эчмиадзина и остался еще на некоторое время в обители.

И пришли паломники из пустыни Шатик в Ехегнадзоре и стали молить епископа Ованнеса, говоря: “Не знаем мы порядков и устава пустыни, приди и установи у нас порядок”. /187б/ Склонившись к их мольбам, пошел он туда и, согласно правилам пустыни, ввел у них порядок и благолепие.

Обозлился сатана на доброе поведение его и подверг искушению мужа Божьего. Некий отшельник по имени Саак из Шамахи приготовил смертельный яд и подмешал к его кушанью. Съев кусочек, он догадался о злом умысле и сказал своему слуге: “Возьми весь этот обед и вылей его”. Налетели вороны и сороки и съели и вот в тот же час погибли. А святой муж ничего никому не сказал, но /188а/ тайно ушел со своими монахами и прибыл в Святой Престольный Эчмиадзин. По велению католикоса Акопа отправил он своих монахов в обитель Сагмосаванк, а сам остался на несколько дней там, чтобы дать уроки братии. Мы [прочитали] Святое Писание от начала и до конца Маккавеев. А затем и он отправился в пустынь и там скончался. Сын его брата отвез тело его в Сагмосаванк и похоронил там в церкви Богородицы, у северной стены. И известно, что претерпел он три искушения: первое – борьба /188б/ со злыми бесами в пустыни Лима, второе – выщипывание бороды, третье – смертельный яд. Однако смерть его наступила в 1106 (1657) году.

Глава XXX

О ЧЕЛОВЕКЕ, ОЦЕПЕНЕВШЕМ ОТ УЖАСА

Пошел я однажды в Хнкелодзор, что ныне зовется Дзорагех, чтобы повидать сестру свою. Во время нашего разговора вошел один молодой человек и сел около нас. Сказала мне сестра: “Посмотри на лицо этого человека”. Посмотрел я, а [151] оно стало черным, как у индуса. Немного погодя посмотрел – побелело оно как снег. А немного позже покраснело оно, как пламя. /189а/ И так в течение часа изменялся цвет его десять раз. Ошеломленный и изумленный, спросил я у того мужа: “Откуда ты, брат?” Говорит муж: “Из страны Сюник”. И спросил я: “Отчего меняется цвет твоего лица?” Отвечает муж: “Бог отверг меня” (Восстановлено то рук. № 1626.(л. 189а, стк. 7—8 св.) — ***. В печатном тексте: «бог знает меня» — ***(т. II, стр. 81)). И сказал я: “Расскажи же”. Назвал муж имя села своего, но выпало оно у меня из памяти.

“Была в нашем селе красивая и благородная девушка, и полюбили друг друга я и девушка. И попросили мы наших родителей сочетать нас браком, но они не согласились, ибо пребывали во вражде друг с другом. Когда увидели мы, что не исполнится наше желание, договорились мы, и, умыкнув ее, бежал я с ней вдвоем, /189б/ взяв с собой хлеб, подстилку и покрывало. Удалившись от села, вступили мы в какое-то ущелье, и была там пещера одна, вошли мы в нее и совершили наше дурное дело. Остались мы там на ночь. И решили провести там и день, чтобы на следующий вечер отправиться в Ереван. Так как были мы утомлены, то уснули ночью, ибо близок был рассвет, и [проспали] до полудня. Я был погружен в тяжелый сон, а девушка, проснувшись и плача, разбудила меня. Проснулся я и увидел, что чудовищный вишап, схватив обе ноги девушки в пасть, втягивает ее в себя. Говорит девушка: “Ударь его по голове топором и убей”. Оцепеневший [от ужаса], /190а/ я не мог подняться на ноги. И говорит девушка: “Дай мне топор, я ударю его. Ты отвечаешь за кровь мою, ибо ты увел меня от родителей моих. Почему ты допускаешь, чтобы я умерла такою смертью?” Так плакала и молила она с жалостным лицом, а я, оцепеневший и обезумевший, не мог двинуться. А вишап втянул в себя девушку по грудь. Тогда раскинула девушка руки, [надеясь], что, быть может, он не сумеет проглотить ее, но вишап свернул свой хвост, согнулся, [152] широко разинул пасть, потянул девушку к себе и, сломав руки ее, /190б/ проглотил. Затем уполз в свое логово. Я остался неподвижен, как мертвец. Через мгновение опять выполз вишап и стал смотреть на меня. И разорвалось у меня сердце, и пошло много крови изо рта, все чувства мои расстроились, остались открыты только глаза. Увидев, что вишап уполз в свое логово, я пришел в себя. Так как не в силах был я подняться на ноги, то до наступления рассвета я дополз до входа в пещеру и остался там, а как рассвело, с трудом поднялся и пошел. И не пошел я в наше село, ибо боялся отца девушки, а нашел /191а/ знакомого в другом селе и рассказал ему все. Отправился я тогда к духовному владыке моему Филиппосу и исповедался ему. Это и есть причина того, что меняется цвет на моем лице”. Услышали мы это от него и воздали хвалу Богу.

Глава XXXI

ПОВЕСТВОВАНИЕ О ДРУГОМ ВИШАПЕ

Рассказали нам, что в области Агстев в еловом лесу есть пещера, расположенная на высоте в два человеческих роста от земли, в которой устроил себе логово чудовищный вишап. В середине дня он, свесившись из логова, смотрел по сторонам /191б/ и, как только видел какое-либо животное, набрасывался на него и, если мог, пожирал, а если не мог, возвращался в свое логово. И никто не мог убить его, ибо пещера [находилась] высоко.

Один иерей убил его хитростью. Сделал он трехзубый крюк, загнул конец рукоятки в виде кольца и привязал к кольцу веревку. Убив козленка, сняв с него шкуру и приготовив бурдюк, он наполнил его сеном, скрыв в нем крюк, ловко привязал к бурдюку ноги и голову козленка и, отправившись ночью к пещере, поставил там бурдюк, [а сам], взяв конец веревки, отдалился и сел под дерево, /192а/ а к нему подсел еще другой человек. В полдень вишап выполз и, свесившись из пещеры, увидел недалеко от входа в пещеру козленка. [153] Спустившись, он проглотил козленка и хотел вернуться в пещеру, но иерей потянул веревку и крюк врезался в тело вишапа. Засвистел он и стал хвостом цепляться за растения, траву и за все, что попадалось. Иерей тащил за веревку, а вишап тянул к пещере, страшно свистел, извивался и бил хвостом направо и налево и мучился до тех пор, пока не издох. А иерей снял с него шкуру, посолил ее и отнес к их правителю. Измерили шкуру, оказалась [она] длиной в 18 пядей, а шириной в 3 пяди. Набили /192б/ ее тогда соломой и отправили шаху; вместе с чучелом послали шаху и повествование о том, как убили вишапа, а шах освободил иерея от налогов, уплачиваемых казне, и назначил его старшиной своего села.

Глава XXXII

О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРОГО УКУСИЛА ЗМЕЯ

Плодородна страна Араратская и изобилует всякими продуктами, [к тому же] недорогими. Поэтому отовсюду приезжают в Ереван, покупают, что им угодно, и возвращаются восвояси. Точно так же прибыло из Тавриза много караванов, купили они рис, хлопок, топленое масло, сыр, сало, растительное масло, кожи, шкуры и другое, что пожелали. /193а/ [Караваны] держали путь ночью из-за прохлады, а днем из-за жары останавливались. Так дошли они до долины Веди и остановились там на весь день, а вечером намеревались погрузиться. Один из их людей пошел к воде и разул ноги, чтобы помыть их. Вдруг появилась змея и укусила его в ногу. Стал человек звать товарищей. Прибежали они и, увидев это, нашли змею и убили ее. Так как караван грузили, чтобы пуститься в путь, то ужаленный кричал и плакал, ибо не мог идти пешком, свободного же вьючного животного не было, чтобы его посадить; сказали ему товарищи: “Оставайся здесь, пока мы пойдем сбросим груз, приведем тебе животное и отвезем /193б/ в село; быть может, там вылечат тебя”. Перевязали ему ногу ниже колена веревкой и положили под ногу камень, вытянул он на нем ногу, чтобы опухоль не поднялась [154] по ноге и не распространилась по телу, лег на спину, закрыл лицо платком и заснул.

И вот налетели на его ногу осы и так ее покусали, что высосали весь змеиный яд; опухоль спала, и поправился человек. А те осы, что кусали, издохли. Собрал он их в платок, две пригоршни, обул башмаки, вскочил и побежал за караваном так, как будто /194а/ и не был укушен. Когда прошел он полдороги, встретился с одним из товарищей своих, который возвращался верхом на лошади. Рассказал ему человек, укушенный змеей, о чуде, и, вернувшись к каравану, показал он им завернутых в платок ос. И, услышав это, воздали они Богу славу, ибо ничтожными тварями уврачевал он болезнь. Подобно этому яд змеи служит лекарством от змеиного укуса, свинцовая желчь лечит лошадей, а лисье мясо изгоняет боль из ушей.

Да устыдятся те, кто говорит: “Для чего созданы столь гнусные твари?”

Глава XXXIII

О ДЬЯВОЛЕ, ПРИНЯВШЕМ ОБРАЗ ЖЕНЩИНЫ

Написано в истории, что после потопа родились у Ноя сын /194б/ по имени Манитор и дочь по имени Астхик. Говорят, что она блудила со злыми дивами и родила русалок. Некоторые считают это басней и ложью, но мне кажется, что истинно и верно это, ибо во многих книгах написано об их блуде с людьми. В житиях отцов написано, что злые дивы, приняв образ отшельников, спускались с гор в город, блудили с женщинами и возвращались в горы. И в истории вардапета Киракоса написано, что в области Гохтн принял злой див образ женщины и блудил с одним мужем. Так случилось и в /195а/ наши дни.

Некий мусульманин из племени байят, из рода Элигамарлу, по имени Апаг, не такой бессовестный и богохульник, как другие мусульмане, но воздержанный на язык и хороший, отправился однажды верхом в долину Вагаршапата. [155] Достигнув истоков реки Мецамор (*** — «Большое болото»), которую ныне называют Сев-Джур (*** — «Черная вода»), увидел он женщину, сидящую у родника, одетую в нарядные одежды и украшения, но Апаг не заговорил с нею и проехал мимо. Отъехав немного далее, почувствовал он, что кто-то сидит за его спиной на лошади. Спрашивает Апаг: “Кто ты?” Отвечает злой див: “Я та женщина, которая сидела у родника. Ты увидел меня, но не заговорил со мной”. Спрашивает Апаг: “Чего же ты хочешь от меня?” Говорит злой див: /195б/ “Я хочу быть твоею женою”. Отвечает Апаг: “У меня есть жена. Если моя жена увидит тебя, она убьет и тебя и меня”. Говорит злой див: “Я не буду виден ни твоей жене и никому другому, но только тебе. Будут слышать мой голос, но меня не увидят. Куда бы ты ни послал меня, я отправлюсь и привезу тебе весть. Я буду хранить в безопасности твои стада рогатого скота, табуны кобыл твоих, чтобы ни вор, ни зверь не смог приблизиться к ним и причинить вред. Буду сообщать тебе обо всем, что творится на свете”.

Всеми этими и другими подобными речами совратил он этого человека. Согласился он со злым дивом и взял его к себе домой. И всегда был злой див при нем и постоянно блудил /196а/ с ним и охранял табуны кобыл.

Однажды, когда кобылы паслись, одна из них отделилась от табуна. И вот напали на нее два волка и хотели ее разорвать. Заржала кобыла, и примчались злые дивы, схватили волков и притащили их в середину табуна. Напали на волков кобылы и, кусая зубами и лягая ногами, убили волков.

В другой раз, когда Апаг ушел куда-то, украли воры из табуна часть кобыл. Сообщили об этом [настоящей] жене Апага, а она сказала: “Не смогут они причинить вред нашим кобылам, ибо если узнает об этом жена Апага, отправится и приведет их”. Через два дня пришли /196б/ все кобылы и с ними один горделивый конь. Так жил он в дружбе со злым дивом. [156]

Случилось, что взяли Апага под стражу и отправили связанным в Персию. И все время, пока он был там, посещал его злой див и рассказывал ему о доме его, а от него приносил вести домой. И когда вернулся он из Персии домой, заболела его жена, и привезли ее в Святую обитель Ованнаванка. Поправилась она милостью Божьей и, вернувшись, рассказала мужу своему о чуде Святого Карапета. Таким образом познакомился Апаг с монастырем и, наезжая туда, подружился с нами. От него мы и узнали /197а/ это, расспросив [обо всем], а он рассказал нам все правдиво.

Глава XXXIV

О ПРАВЛЕНИИ НАЧАФ-ХАНА

Как написали мы, Махмет-хан, сын Лала-бека, был схвачен и в оковах отправлен в Исфахан. Вместо него прислал шах в Ереван одного из своих верных слуг по имени Начаф. Прибыв, стал он править нашей страной Араратской, [обладая] большой силой, ибо любил его царь шах Аббас. Он был очень жесток и горделив [в отношении] своих войск.

Написал он жалобу на всех знатных людей и отправил ее шаху. А шах написал ему [в ответ]: “Кого подозреваешь, /197б/ того схвати и посади под стражу”. Как только получил он это повеление, тотчас послал воинов, и схватили они из числа знатных людей семнадцать мужей и, одев им на шеи колодки, посадили в тюрьму. Я не знаю имен всех, но только семерых. Это – три брата: Далу-Наби, Далу-Зохраб и Далу-Сулейман, вышеупомянутый Апаг, Телгах, Эдил, Мурад и еще десять других. Спустя несколько дней отправил он их в Персию, в город Мовр. И оставались они там, пока Начаф был в Ереване.

Сей Начаф стал другом вардапета Закария, так как /198а/ этот умел говорить по-персидски. В это время в Эчмиадзине католикосом был наш достопочтенный владыка Акоп Джугаеци. Они вдвоем посещали хана. Вардапет Закарий умер в 1108 (1659) году. Тогда хан отправил людей в [157] Ованнаванк и Эчмиадзин, дабы опечатали они двери всех кладовых помещений до тех пор, пока вернется католикос, который уехал в Гохтн. Но сообщили ему, что еще при жизни назначил он на свое место настоятеля и монастырь не остался без надзора. Тогда повелел хан открыть двери помещений, которые запечатали.

Сей хан был человеком слабодушным и трусливым. Отправился он как-то в летнее время /198б/ в область Котайк к истокам многочисленных родников, которые зовутся Кырх-Булах, что значит Сорок родников. И расхвалили там истоки реки Касах и плодородие области Ниг. И повелел он перевезти его туда со всем станом, чтобы провести там лето. Пробыв там несколько дней, услышал он, что османы, находящиеся в Карсе, собрались, чтобы неожиданно напасть на него. Услышав это и поверив в достоверность слуха, он испугался и приказал всем бежать кто куда хочет. Сам же верхом на коне /199а/ бежал в Карби. Многие покинули свой багаж и имущество и бежали с ханом. Меж тем повара, поставив котел на огонь, варили для хана обед. Когда они увидели, что хан бежал, вылили полусваренный обед, взяли котлы и [тоже] бежали. Услышав об этом, османы стали смеяться и называли его Плов-Токан-хан (Перс.-тур. *** — «хан, обожравшийся пловом»); так и зовут его по сей день.

Османы же собрались по следующей причине. Узнали они о том, что хан прибыл к их границе, и испугались, что, быть может, он нарочно остановился там, чтобы неожиданно /199б/ напасть на их страну и ограбить ее. Так они подозревали, а он, испугавшись их, удрал и стал посмешищем для всех.

Услышал об этом шах и хотел его наказать, но пощадил, ибо он был его [преданным] слугой, и сказал: “Ереван [находится] недалеко от страны османов, поэтому Начаф-хан побоялся, как бы его не взяли в плен. Пошлите его в глубь страны, чтобы османы не могли взять его в плен. И повелел ему выехать из Еревана и отправиться со всем своим [158] имуществом в Шамаху. И он уехал, однако вспоминал исполненную благ страну Араратскую и вздыхал.

Действительно, богата земля /200а/ Араратская деревьями и насаждениями, плодами и семенами, цветами и травами, горами и долинами, реками и родниками, садами и огородами, птицами и четвероногими, дикими животными и дичью – богата и изобилует всякими благами. Обо всем этом думал Начаф-хан, вспоминал и хвалил места развлечений и все другие места. Вот поэтому певцы-сказители оплакали в песне его удаление из Еревана и изгнание в далекую область и обоснование его в стране худой и бедной.

Глава XXXV

О КАТОЛИКОСЕ АКОПЕ

Наш блаженный отец и достопочтенный патриарх /200б/ Акоп родом из поселка Джуга в Исфахане был сыном благочестивого человека и учеником вардапета Хачатура Кесараци, епархиального начальника Джуги. Научившись у него добродетельной жизни и всей науке Божественных Книг, стал он безбрачным священником. После смерти вардапета Хачатура прибыл он к Святому Престолу Эчмиадзина, и католикос Филиппос, посвятив его в сан вардапета, послал его в страну греков своим нвираком. Вернувшись оттуда, прибыл он в Святой Эчмиадзин. И назначил его католикос своим преемником и заместителем, обязанности коих он долго исполнял, /201а/ мудро управляя делами духовными и мирскими. Пробыв долго в Святом Эчмиадзине, отправился он в монастырь Святого Первомученика, который находился в селе Шамбидзор, где он снес старую и развалившуюся церковь, соорудил [новую], красивую церковь и завершил ее, построив ограду, кухню и кельи.

В то время когда он находился там, в монастыре Святого Первомученика, в 1102 (1653) году умер в Святом Эчмиадзине католикос Филиппос. Отправили гонца, привезли Акопа и в Вербное воскресенье посвятили его в католикосы. [159] /201б/ После этого принялся он за добрые дела: увеличил число монахов при Святом Престоле, окончил строительство колокольни, ездил по монастырям, и, если сталкивался с какими-либо недостатками в духовной ли жизни или светской, он их устранял. Установил, чтобы каждый год всем монастырям давали по 10 литров масла на освещение церкви, а также 20 литров вина для прихожан.

Затем отправился он к шаху Аббасу Младшему, чтобы представиться ему и получить /202а/ указ о возведении в сан католикоса. Повидал он сперва князя князей, которого называют эхтимал-довлатом, и познакомил его со своим намерением. Князь ответил: “Придешь в тот день, когда сообщу тебе”.

Уйдя [оттуда], приготовил он подобающие дары и 300 золотых [монет] согласно установлению прежних католикосов. Написал и прошение, то есть арз, и стал терпеливо ждать, с великой надеждой молясь Богу о том, чтобы удалось его дело.

Однажды в среду прибыл посланный /202б/ звать его ко двору. Представ перед шахом, преподнес он дары. Посмотрев на него, спросил царь: “Ты мусульманин или идолопоклонник?” Ответил католикос: “Упаси Боже, я не идолопоклонник, но и не мусульманин”. Спросил шах: “Кто же ты?” Отвечает католикос: “Я христианин”. Говорит шах: “Кто такой по-вашему Христос?” Отвечает католикос: “Мы следуем тому, что написали пророки: “Кто добр, тот получит награду, а кто зол, тот будет наказан””. Говорит шах: “Вы считаете Христа Богом?” “Да”, – отвечает католикос. А мусульмане так и ждали, что вот изрубит он его на куски. /203а/ Но, как сказал Соломон, “сердце царя – в руке Господа…” (Притч., 21, 1). Повернул шах лицо к вельможам и говорит по-персидски: “Ежели и мы назовем его Богом, какой будет [от этого] вред?” И затем приказал католикосу: “Садись, халифа”. И так как знал он язык персов, то, услышав сказанное шахом, возрадовался превыше меры. Говорит шах католикосу: “Поведай про [160] свидетельства пророков о Христе”. И вот, начав свою речь, католикос стал объяснять все от Моисея и до Христа. И слушали вельможи все, что говорил католикос. Когда он кончил, спросил шах, /203б/ [обратившись к вельможам]: “Вот он приводит свидетельства пророков, что вы ответите на это?” Никто из присутствующих ничего не ответил. Сказал тогда шах: “Чего ты добиваешься? Напиши прошение, и мы исполним твое желание”. Поклонившись царю, католикос вышел.

И написал он такое прошение. “Да будет доложено великому и могучему государю прахом ног его, что ты повелел: изложи нам письменно твое желание. Слуга твой не молит для себя никакого имущества, но просит у твоего величества дар, остающийся навечно, ради жизни твоей и твоих сыновей, из рода в род, а именно [просит] пожаловать десятину /204а/ села Эчмиадзин монастырю, ибо испокон веку принадлежала она монастырю, но по слабости владык наших ханы захватили ее без ведома государей и сами пользуются ею”.

Прочитав это прошение, царь приказал найти дафтар. Проверили дафтар и ничего не нашли относительно этого и сообщили царю. Тогда повелел царь написать царским велением указ, то есть рагам, и вручить ему: “Если в Эчмиадзине на патриарший престол сядет даже слепая старуха, пусть владеет ею (десятиной) и пусть никто из правителей и царей не осмелится подойти близко и протянуть руку к этой десятине. Тот, кто воспротивится [этому указу], – враг /204б/ дома Шейха Сефи”. Написав этот указ и указ об [утверждении его в] правах католикоса, скрепили их печатью и дали ему.

Получив [указ], прибыл католикос Акоп в Святой Престольный Эчмиадзин и энергично принялся за благоустройство. В первую очередь он приобрел десятины сел, а именно: Касаха, что в области Ниг, Тегника, Санта, Севавера, Норка, Норагеха, Бадринча, Бюракана и многих других мест, которые ныне находятся под властью Святого Эчмиадзина. Прорыл он также подземный канал, проведя оттуда воду к двум местам, /205а/ расположенным одно далеко от села Эчмиадзин, в полях, для их орошения, а другое – в селе, чтобы поить зимой скотину. На этом канале он построил мельницу и [161] толчеи для [обмолачивания риса], вырыл пруд, наполнил его рыбой, а на берегах пруда насадил деревья. Там же посеял разнообразные семена и совершил много других благих дел 13.

А что же говорить нам о его духовных деяниях, увеличении числа братии! Много других добрых дел совершил он, о чем мы не написали, чтобы вы не поддались соблазну. Об остальном и о его смерти мы напишем в своем месте.

/205б/ Глава XXXVI

О ТОМ, КАК СНИЗОШЕЛ СВЕТ С НЕБА

Историю эту следовало написать раньше, под 1086 (1637) годом, но по забывчивости она написана здесь. Когда я был ребенком и жил в нашем доме в Канакере, мы с отцом пошли в день Воздвижения креста в наш виноградник, который находился около села, именуемого Кармир-берд, на берегу реки Раздан, ниже моста. После захода солнца отец мой стал читать вечернюю молитву. Еще не совсем стемнело, как вдруг /206а/ неожиданно разверзлась синева небес на востоке и появился ослепительно-яркий свет, широкий и длинный. Спустился он на землю, и лучи его осветили мир ярче, чем солнце. Сначала, вращаясь, как колесо, свет легко и спокойно двигался на север, испуская красные и белые лучи. Впереди света, на расстоянии пяди, двигалась звезда величиной с Венеру. Отец мой, оставив чтение вечерней молитвы, стал с плачем петь третью сторону шаракана “Свет, посланный от Отца”, “Светом Твоего Божества, Христос” (Шаракан, 11, стр. 28). Пока был виден свет, он пропел шесть шараканов, /206б/ а затем [свет] удалился и исчез. И узнали мы, что этот божественный и чудесный свет видели до Ахалцхе.

Глава XXXVII

ОБ УБИЕНИИ ВАРДАПЕТА ОВАННЕСА

Сей вардапет Ованнес из Новой Джуги был сыном Эдкара, прозываемого Ктреш; он был учеником вардапета [Хачатура] [162] Кесараци, епархиального начальника Новой Джуги. По повелению вардапета Хачатура Ованнес отправился во Франкистан, в город Ливорно, и обучился искусству печатания. Вернулся он в Исфахан к вардапету Хачатуру, и основали они там, в Джуге, типографию /207а/, в которой напечатали много книг 14. Прибыл затем этот вардапет Ованнес в Святой Эчмиадзин. И рукоположил его католикос Филиппос в сан епископа и послал в Старую Джугу настоятелем монастыря. И он, отправившись туда стал заботиться о своей пастве.

Некий муж из того же села Джуга был должен некоему мусульманину племенем канкарлу, который пришел к христианину и попросил его вернуть долг. Однако тот не смог вернуть долг. Тогда разгневанный мусульманин, силою вырвав у него дочь, увел ее в свой дом. И сказал он отцу: “Если в означенный день не вернешь моих денег, /207б/ я не отдам тебе дочь твою”.

Не зная, что делать, несчастный человек отправился к вардапету и умоляюще сказал ему: “Ради Бога, не губи душу моей дочери, освободи ее из рук неверного. За нее сын мой будет тебе служить”. Внял вардапет его мольбам и дал ему столько денег, сколько требовалось. Отнеся их мусульманину, забрал он дочь свою и радостно вернулся домой. И повел он сына своего к вардапету, говоря: “Пусть остается у тебя до тех пор, пока я /208а/ понемногу верну твои деньги”. И так и сделали.

Меж тем проклятый мусульманин узнал, что вардапет был причиной освобождения девушки, возненавидел вардапета и замыслил отомстить ему. И так как он был знаком с вардапетом, то однажды отправился под предлогом дружбы в монастырь, а сердце его было полно злобы; и узнал все ходы и выходы монастыря и число монахов. Сговорился он с четырьмя людьми, еще большими злодеями, чем он, и в удобный день отправился другой дорогой в монастырь. /208б/ Постучали они в монастырские ворота и попросили открыть им. А [монахи], накрыв [в то время] стол у входа в церковь, собрались начать трапезу. Когда узнали они, что это их знакомый, открыли ворота и, увидев, что они вооружены, бросились прятаться в монастыре, вардапет же вошел в церковь и запер дверь, подперев ее аналоем. Прислонившись к аналою, стал он говорить с ними. [163] Тогда мусульмане выстрелили из ружья снаружи в дверь, пуля прошла сквозь дверь и аналой, прошла через сердце вардапета /209а/ и застряла в стене алтаря. Они убили всех, кто находился в монастыре. Мальчик, который заменил сестру, спрятался в навозе, но и его нашли и убили. Ограбили они монастырь и церковь, [захватив] как духовные, так и мирские предметы, даже железный крюк для [выемки] хлебов [из тонира], и, выйдя наружу, хитроумно заперли ворота стены и другой дорогой вернулись к себе.

Два дня спустя сельчане заметили, что никто из монастырских не приходит в село, и сказали: “Ужели монахи обиделись на нас и потому не приходят?” Тогда протоиерей /209б/ и двое других мужей приготовили обед и вино и отправились в монастырь. Постучали они в ворота [монастырской] ограды, но оттуда ни звука не донеслось. Посмотрели наверх и, увидев, что вороны то взлетают, то опускаются, сказали: “Что за чудо?” Забрались они на вершину высокой скалы, вздымавшейся над монастырем, и увидели у дверей церкви деревянный стол, на нем хлеб, еду, кувшин с вином и стакан и двух лежащих на земле мужчин и догадались, что они убиты. Сообщили об этом в село. Прибежало все село, и многие принесли с собой лестницы. Связали вместе две и три лестницы, поднялись /210а/ на стену и спустили одного за стену. Открыл он ворота, и, войдя внутрь, увидели сельчане, что все обитатели монастыря убиты и все имущество разграблено.

Послали об этом весть правителю Нахчевана. Он повелел похоронить убитых, затем стали искать воров и нашли их, но ничего не смогли сделать с ними, ибо они имели много верных друзей. Вернули только часть церковных сосудов, а все остальное пропало. Так умер вардапет Ованнес. Но, скажу я вам, принял он смерть как мученик, ибо смерть его произошла /210б/ ради спасения души христианской. [164]

Глава XXXVIII

О ЗЛЫХ ДЕЛАХ ОНОФРИОСА

Ежели мы станем рассказывать обо всех его злых делах, то их так много, что слушатели будут введены в соблазн, поэтому из десяти мы коротко расскажем только об одном. Он был из города Еревана. Когда он был еще мальчиком, отец его, Хачик, отвел его учиться в школу при Святом Престольном Эчмиадзине. Став взрослым, он, подобно оборотню, прикидывался таким смиренным, что всех обманывал. Посвятили его по повелению католикоса Филиппоса в иноки и отправили на остров Севан /211а/ настоятелем пустыни. Пробыл он там некоторое время и вернулся в Святой Эчмиадзин. Он лицемерно прикидывался таким совершенным, что даже понравился католикосу Акопу, и тот, дав ему правомочия вардапета, отправил его своим нвираком в город Тигранакерт.

Прибыв туда, он показал себя столь добродетельным и скромным, что завоевал сердца всех и побудил их просить, чтобы его назначили епархиальным начальником их. Собрал этот нвирак священников и некоторых почтенных людей, прибыли они в Святой Престольный Эчмиадзин и показали /211б/ послания амидийцев с их просьбой. Великий католикос Акоп хотя и знал его коварство, однако внял их просьбам, рукоположил его в епископы, дал ему большой посох и кондак и отправил его с просителями. Прибыв в Амид, попросил он горожан принести ему царский указ, и они поехали и привезли. После этого проявил он свое коварство, ибо, как говорится, не может змея скрыть свой яд, эфиоп – черноту, а скорпион – жало. Точно так же и он, накопив злобу в сердце своем, изверг /212а/ из мерзкого сердца своего отвратительную желчь. Он исписал много листов [бумаги], заполнив их бранью, оскорбительными речами, пустой и нелепой ложью, дико, как бешеная собака, лая на своего господина, скрепил их один с другим и отправил в престольный Святой Эчмиадзин католикосу Акопу, братии Престола, всем монастырям и настоятелям монастырей. В конце своей брехни он написал: “На этой бумаге я написал обо всех ваших делах и оставил на ней место, чтобы и [165] вы написали мне на этой бумаге все, что знаете обо мне”. И отправил письмо в Святой Эчмиадзин.

/212б/ Прочитав письмо и послушав его брехню, письмо положили на хранение в библиотеку, ибо знали, что на погибель себе написал он все это.

Затем принялся он лаять на горожан и причинять им неприятности, ругая одних, проклиная других, клевеща на третьих, а иных натравливая друг на друга льстивыми речами. И другими своими отвратительными и гадкими делами он оскорбил и вызвал отвращение у всех горожан. Поэтому решили они предать его в руки правителя. Догадавшись, что ему угрожает опасность, он ночью, тайком, верхом на муле бежал, /213а/ отдав свое добро на хранение. Так, удрав от них, он добрался до Святого Эчмиадзина. Это был день Пятидесятницы. По своей гордости он не пошел на поклон к католикосу, но, проведя там вечер, хотел ночью тайком бежать в Ереван. Об этом узнала братия и сообщила католикосу. Послал он за ним людей, и догнали они его у села Кавакерт. Желая ускользнуть от них, забрался он со своим мулом на какую-то кровлю, но дом обрушился, и он с мулом провалился в дом. Схватили его тогда, связали, посадили /213б/ на мула и, отвезя в Святой Эчмиадзин, бросили в темницу.

И написал католикос письмо всем настоятелям монастырей, чтобы прибыли они на суд обвиняемого Онофриоса. И прибыли все они вместе с людьми, власть имущими. Среди них был и католикос Алванка владыка Петрос и знатные люди Джуги. Через три дня вывели из тюрьмы закованного злодея Онофриоса, поставили посреди собравшихся, принесли омерзительное письмо, написанное им в Амиде, и дали одному вардапету, чтобы прочел он его для всех вслух. /214а/ И читали его от восхода солнца и до трех часов дня, и все не кончался его дикий лай. Тогда католикос Петрос сказал: “Какая нужда читать и слушать эти грязные и отвратительные речи? Вы все слышали брань и грязные слова его. Знайте, что остальная часть написанного такая же. Если у вас есть [что сказать] в осуждение, говорите”. И сказал вардапет Хачатур, который был пастырем области Гохтан: “О бесстыдный и наглый. [166] Когда ты видел, чтобы хотя бы один из братии совершал такие дела, что облил нас такой грязью /214б/ из зловонного рыла своего?” Находился там и некий муж из Джуги, несколько склонный к ереси, которого звали Сеав-Петрос (*** — «Черный Петрос»), и он рассказал: “Когда католикос Филиппос прибыл в Исфахан, Онофриос был при нем дьяконом. Однажды портной Тумик 15 шел в город, а этот [Онофриос] шел вслед за ним на расстоянии и ругал его. Я же шел за ним и спросил его: “С кем ты говоришь, дьякон?” А он спросил: “Кто он, что идет впереди нас?” Ответил я: “Это уста Тумик”. Говорит: “Так это тот еретик Тумик?” “Да”, – ответил я. И говорит [он]: “Вижу над его головой ангела /215а/ и двух дьяволов, сидящих на плечах его, и он говорит с ними””. А затем, обернувшись к нему (Онофриосу), [Сеав-Петрос] сказал: “Ежели ты в тот день видел ангелов и дьяволов, почему же сегодня ты не увидел того, что с тобой случится?” Услышав это, все засмеялись. Тогда сказал католикос Петрос: “Что скажешь? Отвечай”. Сказал Онофриос, мол, так и эдак, “я пришел к стопам вашим, каюсь”. Сказал вардапет Хачатур: “Как это ты каешься? Почему в тот день, когда ты прибыл сюда, не явился к католикосу на поклон, но, удирая ночью, разрушил еще дом /215б/ бедного христианина? А теперь хочешь [с помощью] лицемерных слов избегнуть наказания? О нечестивый муж! Злоба твоя послужит тебе на погибель!” Взял католикос ножницы, встал, обстриг ему кудри и сказал: “Десница сия, которую я возложил на твою главу, покарает тебя. Уста мои, что отверзлись на тебя, проклянут и предадут тебя анафеме”. Сделав это, его вывели и посадили в зловонную и темную башню. Приставили к нему слугу носить ему хлеб, дабы жил Онофриос там и отмаливал грехи свои. Пробыв там несколько дней, /216а/ он из-за зловония тюрьмы заболел. Сообщили об этом католикосу, и повелел он вывести его оттуда и поместить в верхнем сухом помещении. Отправил он в Ереван людей, и они привезли сестру его Мугум, а с нею и одного подростка, чтобы он ухаживал за ее братом. И оставался он (Онофриос) там, пока не поправился. [168] Впрочем, когда кто-нибудь приходил к нему, он залезал в постель и стонал, а когда выходили – садился есть и пить.

Как-то послал он сестру свою в Ереван, сказав: “В такой-то день пришли в такой-то дом села Эчмиадзина моего мула, а с ним такого-то человека”. Сам он имел при Святом Престоле друзей, /216б/ которых мольбами привлек на свою сторону.

Однажды ночью, когда все стихло, спустили его по стене, а с ним и юношу. Мул был уже приготовлен. Сел он на него и в ту же ночь отправился в Ереван. Однако, будучи в страхе, он не решился оставаться там, но, наняв людей, отправился в Нахчеван, оттуда в Тавриз и Казвин и добрался до Исфахана. Остановившись в доме ходжи Вардана, он через неоднократное посредничество многих лиц помирился с католикосом и, /217а/ вернувшись в Святой Престольный Эчмиадзин, стал рыскать там и сям, замышляя злое.

Глава XXXIX

О ПРАВЛЕНИИ АББАС-ХАНА

Персидский царь шах Аббас Младший повелел правителю Еревана Начаф-хану отправиться в Шамаху, а вместо него прислал Аббас-хана, сына Амиргуна-хана, старого и подслеповатого, который подружился с католикосом Акопом. Он был не очень алчный, но умеренный [человек]. Он отдал сад, заложенный отцом его в Эчмиадзине, близ [храма] Святой Рипсиме, католикосу Акопу и постоянно ездил для развлечения в Эчмиадзин. /217б/ В часы молитвы он шел в церковь, садился на стул и заставлял священников петь, а сам слушал. Воинам наказывал, чтобы они кормились сами и никого не обижали. А когда собирался уходить, одаривал монастырь. Всю свою жизнь он был справедлив в суде и любил истину.

Во время его [правления] Онофриос обходил монастыри и распространял зло, вспоминая свои злые деяния. Подобно огню, скрытому в соломе, ехидне, спрятанной в платке, он тайную свою злобу вспоминал при /218а/ тех, кто, как и он сам, был нечестив и заслужил порицание католикоса. Ныне он [168] объединился с ними. Они написали много непристойной лжи про католикоса вардапету Егиазару, патриарху Иерусалима, [с предложением]: “Приезжай в Святой Престольный [Эчмиадзин], и мы царским указом передадим тебе эчмиадзинский католикосат. Посылаем к тебе вардапета Онофриоса, дабы он торжественно привез тебя в Святой Престольный [Эчмиадзин]”.

Написали это и отправили с верными людьми [письмо] вперед, а вслед за письмом поехал и Онофриос.

И случилось [так], что католикос /218б/ Акоп привез своего воспитанника и ученика, вардапета Исаака Маквеци, и рукоположил в епископы, назначив своим наместником и заместителем на престоле, а сам отправился в Иерусалим. Меж тем бывшие заодно с Онофриосом начали причинять зло Исааку и Святому Престолу. Когда весть об этом достигла католикоса в городе Евдокии, то есть Токате, он повернул оттуда обратно и снова вернулся в Святой Эчмиадзин. Тогда те, кто желал зла Престолу, уговорили Онофриоса и отправили его пригласителем к Егиазару; и доехал он до Карина. Меж тем, узнав о возвращении католикоса, /219а/ Егиазар счел себя оскорбленным и испытал в душе чувство глубокой обиды. А потому собрал он всех епископов этой области в городе Бериа, то есть Халебе, и самовольно помазался в католикосы. Узнав об этом, Онофриос радостно поспешил прибыть к нему. Договорились они и отправились вдвоем в Стамбул, чтобы получить царский указ, который запрещал чернецам из Персии приезжать в страну османов. Сами же дали письменное [обязательство] вносить ежегодно в царскую казну 200 марчилей.

Так радовались они злому делу своему.

/219б/ Глава XL

О ПОЕЗДКЕ КАТОЛИКОСА В СТАМБУЛ

Когда Егиазар стал католикосом, в это самое время патриархом в Константинополе был некий вардапет Мартирос Кафаеци 16. Он был другом Эчмиадзина, ибо в епископы его рукоположил Акоп. Пошел он к купцам, прибывшим из [169] Персии. Среди них были двое из Нахчеванской области, из села Чаук; одного из них звали Мирза, а другого Хосров. То были мужи видные и именитые. Они были противниками Егиазара. А у Егиазара был друг по имени Абро. /220а/ Сам Егиазар был очень красноречивым и велеречивым оратором, и был он удачлив, упорен и бесстрашен. Своей ловкостью он привлек к себе сердца всех: христиан – лживыми речами, а мусульман – взятками, ибо он был очень богат. Так овладел он мыслями всех и обратил к себе все сердца. Меж тем доброжелатели Эчмиадзина не решались что-либо предпринять без католикоса. Поэтому сговорились все доброжелатели Эчмиадзина и отправили вардапета Мартироса пригласить католикоса.

Он прибыл /220б/ в Святой Престольный Эчмиадзин в дни поста Богоявления. Собрались все настоятели монастырей, епископы и вардапеты, [святые] отцы и пустынники, и видные миряне и с великой торжественностью отправили католикоса в Константинополь. Пришли к нему там все его друзья, одни из персидских пределов, другие из османских пределов, и направили католикоса в Адрианополь, то есть Атрана. Царствовал в то время царь султан Махмет 17. Вместе с католикосом поехали Хосров и Мирза.

При царе находился важный сановник по имени гаймагхан, который был сотрапезником царя. /221а/ Он был другом Хосрова. И всегда Хосров ходил к нему, носил ему парчовые одежды, продавал их и получал цену сполна. Так, за верность его гаймагхан любил его, слушал и принимал во внимание его слова.

Хосров рассказал ему о католикосе, которого повел к нему и познакомил с ним. Пожаловался католикос ему на все и сообщил, как все было с самого начала. Показал он и грамоту царя Махмета, которую он дал католикосу Филиппосу. Уразумев все, гаймагхан сказал своему писцу: “Все, что скажет тебе сей отец, /221б/ ты напиши в арзухале”. [Затем, обратившись к католикосу, сказал]: “В такой-то день царь отправится в полдень в большую мечеть молиться. Ты со всеми своими монахами в облачениях и с хатишарифом стань в начале улицы. Когда царь, проезжая, увидит вас, [он] спросит нас о вас, мы ответим ему. Если не спросит, вы потихоньку подойдите и [170] скажите: “Садатлу падишах, арзухалума муруат эйла” («Счастливый государь, прояви великодушие к моему прошению»). Тогда что Бог пожелает, то и будет”. Сказал это гаймагхан и велел им идти к себе и быть готовыми исполнить с великой тщательностью все, что он сказал.

/222а/ В условленный день, в пятницу, в полдень пошли они ко входу в главную улицу, прямую от начала до конца, и стали все вместе. И вот появился царь с большой свитой, вступил в улицу и, увидев черное сборище, спросил у гаймагхана: “Лала, кто эти черные [люди]?” Ответил гаймагхан: “Слышал я, что некий патри прибыл из Ирана и желает поцеловать твои ноги”. И отправил гаймагхан гонца, дабы подошли они ближе. В правой руке католикос держал хатишариф, [данный] католикосу Филиппосу, /222б/ а в левой прошение. И, воздев руки, жалобно плакал и горько рыдал. И повелел царь взять у него бумагу. Склонил патриарх голову и сказал: “Дал я обет поцеловать ноги государя и своей рукою дать ему бумаги”.

Позвали католикоса к государю. Увидев, что плачет он, сказал царь: “Не плачь, старец” – и взял бумаги. Католикос же, обняв его ноги, прикасался к ним лицом. Наклонившись и взяв его за подбородок, царь поднял его и сказал: “Не плачь, отец, ибо исполню я твою просьбу”. И, развернув хатишариф, сказал: /223а/ “Я ее дал. Кто это противится ей?” И открыв и прочитав прошение, спросил: “В какой стране находится Учкилиса?” “В Персии”, – ответил гаймагхан. Спросил царь: “Почему же он не идет за правосудием к персидскому царю?” Ответил гаймагхан: “Враг его находится в нашей стране”. Говорит царь: “Что же он может сделать персидской стране, если находится в наших пределах?” Отвечает гаймагхан: “Послушай, о счастливый! Армяне имеют два главных места для молитв. Одно, что зовется Иерусалим, находится в твоем государстве, в Аравии. Каждый год приходит туда на паломничество неисчислимое множество [людей] из Персии, платит большие пошлины в пути /223б/ и дает бесчисленное количество денег Иерусалиму. И увеличиваются [богатства] царской казны. Посылают также в три года раз людей в страну Персидскую, собирают [171] они [там] много золота, серебра и шелковых одежд и привозят их в Иерусалим. И это на пользу нашему народу. Из нашей страны немногие отправляются в Эчмиадзин, а если и идут, то дают столько, что это [даже] не оплачивает съеденного и выпитого ими. Раз в три года они также посылают в нашу страну нвирака, однако у нас дают ему не столько, сколько они дают, но мало. Наши десять домов не дают столько, сколько их один дом, и даже это не хочет давать им Егиазар. Если шаху сообщат об этом, он строго запретит /224а/ своим людям ходить в Иерусалим, запретит нвиракам приезжать. От этого будет великий ущерб нашему государству, и может начаться война между двумя государствами”.

Услышав это, ужаснулся хондкар Махмет и сказал гаймагхану: “Повелевается тебе позаботиться обо всех делах его, а голову врага его вскоре принести мне”. Сказав это, пошел он в молельню. И гаймагхан исполнил все, что повелел ему царь. Изъял из [дафтаров] дивана 200 (Восстановлено по рук. № 1662 (л. 224а, стк. 3 сн.) — ***; в печатном тексте ошибочно *** (100) (стр. 76)) марчилей муката, приказал приготовить хатишариф и дал его католикосу, приказав гнать /224б/ от дверей своих всех его врагов. Тогда прибыл к католикосу Егиазар, и помирились они. Отправился католикос в Иерусалим, а затем торжественно вернулся в Святой Эчмиадзин. И правил он католикосатом так, как следует.

/225а/ Глава XLI

О ВОЗВРАЩЕНИИ КАТОЛИКОСА В ЭЧМИАДЗИН И ПРЕБЫВАНИИ ЕГО В ЗАКЛЮЧЕНИИ

В то время когда католикос Акоп находился в Константинополе, умер Аббас, хан Еревана (Слова «умер Аббас, хан Еревана» восстановлены по рук. № 3024 (л. 105а, стлб. 1, стк. 2—3 св.).— ***. В рук. № 1682 (л. 225а, стк. 2—3 .св.) «умер Аббас, хан Ереван — ***. В печатном тексте (стр. 76) ошибочно «другой Аббас-хан был в Ереване» — ***), и вместо него прибыл [172] Сефи-хан, родом из лезгин. По прибытии своем представился он всем вначале хорошим, но потом стал злым.

Однажды отправился он на прогулку и дошел до пруда, устроенного [по приказанию] католикоса. Увидел он пруд, и сад, и красоту места и пожелал их себе.

И отправил он к блюстителю престола вардапету Матевосу [человека] и попросил то место. Однако блюститель престола ответил: “[…] не могу дать, ибо владетель их находится в стране греков (Восстановлено по рук. № 1662 (л. 225а, стк. 1 сн.), *** в печатном тексте ошибочно .«армян» — ***). Быть может, /225б/ вернувшись, станет он нас хулить и порицать, и даже превратимся [мы] в предмет насмешек”.

Услышав это, глубоко оскорбился хан, словно стрела вонзилась ему в сердце.

Вернувшись в свою резиденцию, в Святой Эчмиадзин, католикос Акоп отправился к хану, взяв с собой достойные дары, и долго говорили они о войне в стране османской и о многих других вещах.

И случилось хану опять прийти в Эчмиадзин. Придя и посмотрев на пруд, хан опять попросил его [для себя]. Говорит католикос: “Как можем дать мы /226а/ его тебе, если он является нашей жизнью, источником воды для посевов и местом отдыха наших монахов?” Говорит хан: “Обменяй его на сад или продай”. Отвечает католикос: “Мы сделали его вакфом Эчмиадзина, поэтому не может он выйти из-под его власти”. И на сей раз обиделся хан, ибо дважды презрели слова его. И задумал хитростью заманить престол в ловушку.

Спустя несколько дней пошел католикос к хану и говорит: “Я хочу отправиться к шаху и получить его повеление относительно меня”. Говорит хан: “Ты не езди, мы здесь позаботимся о твоем деле”. /226б/ Говорит католикос: “У нас много долгов, поеду туда, чтобы собрать деньги и уплатить долг”. Говорит хан: “Здесь возьмем у купцов и отдадим твой долг”. Говорит католикос: “Если возьмем у купцов, из каких [средств] возместим им? Есть у нас у врат царских и другие дела, ради них также должен я ехать”. [173]

Сказав это, вышел он и спустя несколько дней отправился. И достиг он Астапада.

Меж тем хан стал раздумывать, говоря: “Я много оскорбительного сказал ему; быть может, поедет и пожалуется на меня шаху вместе с другими недовольными /227а/ и накликает на мою голову беду”. И послал он поспешно вслед за ним воинов, наказав: “Где бы он ни был, найдите его и доставьте ко мне”. Поехали воины в Астапад и, насильно приведя его в Ереван, сообщили об этом хану. Призвал он католикоса к себе и говорит: “Я же сказал тебе не ездить, ибо здесь позаботимся о деле твоем. А теперь отправляйся в Ереванскую пустынь, а я уплачу твои долги”. И так посадил он его под стражу и приставил к нему некоего мусульманина по имени Апаг, которому наказал хорошо его охранять, чтобы не убежал.

Меж тем католикос послал /227б/ ему резкое послание: “Я шел к ногам шаха, а ты заключил меня, как приговоренного к смерти. Если заслуживаю смерти, убей меня, если же нет, почему сижу в тюрьме?” Хан ответил ему: “Я не убью тебя и не освобожу. Живи там, пока умрешь”.

Сам же собрал всех видных и богатых людей и взял у них 130 туманов под предлогом, что, мол, “заплатим долги престола, а после вам все возместят люди Эчмиадзина”. И всех обманул, сам все сожрал, /228а/ а католикосу денег не дал. Так превратил он католикоса в заключенного, а сам тешился пустой надеждой.

Глава XLII

О БЕГСТВЕ КАТОЛИКОСА И ГИБЕЛИ ХАНА

Не знал он, что все, что сделал он с католикосом, было на его собственную погибель. Заимодавцы, у которых, как мы писали, хан взял у кого 10 туманов, у кого 20, стали ходить к католикосу и просить у него деньги. Но сколько ни ходили, невозможно было их получить. И сказали они: “Ты постарайся выйти отсюда, а мы обратимся к шаху за правосудием против хана и получим от него наши деньги с прибылью”. Меж [174] тем католикос, хотя и находился под стражей, все же каждый день выходил /228б/ и шел куда хотел. И случилось, что из страны греков прибыл в Араратский край караван. Говорит католикос Апагу, который был его стражем: “Давай отправимся навстречу каравану”. Говорит Апаг: “У меня есть дело. Я не могу пойти. Ты иди”.

То был день Вознесения Господа. Патриарх, отправивший за восемь дней до того все свое имущество в Ардебиль, послал в этот день два вьюка своих личных вещей в село Егвард и сказал [людям]: “Остановитесь на берегу реки и будете ждать меня”. Сам же сел на своего мула, /229а/ помянул имя Иисуса Христа, призвав в заступники праздник [Вознесения], с телохранителем Варданом впереди пустился в путь по каменистой дороге через Норагех. К закату солнца достиг он Егварда и, взяв двух смелых и бесстрашных людей, с ружьями, отправился с ними в село Дзораберан, что ныне зовется Гулавти, в области Ниг. Там также взял некоего благочестивого мужа по имени Яври и, пройдя через Ташир, отправился в Лори, в село Дсех. И здесь также взял трех мужей, и стало их много. Направились они в страну Алванг, в Баркушат /229б/ и [далее], вплоть до пределов Персии, и достигли Ардебиля. Взяв свой отправленный сюда ранее груз, он двинулся дальше и достиг Исфахана. Так он освободился и жил в Исфахане.

Меж тем мусульманин, который охранял его, придя в пустынь и увидев, что нет его там, пошел в караван-сарай к каравану и [там также] не нашел его. Пошел он в Эчмиадзин, спросил, но никто ничего о нем не знал. Вернулся он в Ереванскую обитель, но не было его и там. И находился там некий дьякон по имени Акоп Джугаеци, по прозвищу Бхам, который сказал: “Он бежал, давай и мы /230а/ убежим, чтобы нас не начали мучать”. Говорит Апаг: “Ты одинок, ты можешь бежать, а я, как могу я бежать, ведь дом мой предадут ограблению! Лучше пойду сообщу хану об этом”.

Хан находился в области Котайк, у источников, которые зовутся Кырх-Булах, что значит Сорок родников, чувствуя себя там в безопасности. [175]

Прибыв туда, Апаг [обо всем] рассказал хану. И понял тот, что на погибель ему случилось бегство католикоса, и, разгневавшись на Апага, заставил его уплатить 30 туманов штрафа, а затем, оставив там своих наложниц, сел на лошадь и отправился вместе с войском своим в Ереван. Послал он людей во все монастыри, обители и села /230б/ искать [его] и взять со всех подпись (письменное заверение) в том, что, кто увидит его, схватит и доставит к нему. Обошли они всю страну и вернулись ни с чем. Тогда отправил он 500 (Восстановлено по рук. № 1662 (л. 230б, стк. 6). В печатном тексте отсутствует) гонцов во все стороны страны – в Грузию, в Гянджу, в Тавриз, в Нахчеван, в Хой, в Карс, в Ахалцхе и во все другие края. Пошли они, но не увидели его, а кто и видел, торопил его бежать. После этого собрал он в Ереван всех настоятелей монастырей, сельских танутеров, начальников областей и всех знатных людей, написал сам кучу жалоб /231а/ и, взвалив на католикоса все то зло, которое сам совершил, послал с гонцом к шаху, наказав ему не встречаться с эхтимал-довлатом, ибо он, говорят, был во вражде с ним. Прибыв [ко двору], гонец через другое лицо передал письмо шаху. В то время когда шах читал письмо, вошел эхтимал-довлат и дал ему [другую] бумагу. Прочитав половину ее, шах сказал: “Сефи-Кули-хан разоряет страну, а сам взваливает свою вину на чернецов”. Разорвав письмо, он бросил его в огонь, который положили на поднос, /231б/ чтобы он курил.

Меж тем католикос, достигнув Исфахана, сперва пошел к эхтимал-довлату и рассказал ему обо всем, что претерпел он от хана, и о своем деле в стране греков. Тогда эхтимал-довлат сказал: “Напиши прошение, изложив в нем все, что желаешь, а я отдам его шаху”. А католикос пошел и приготовил прежде всего 50 золотых, которые первые католикосы установили платить шаху за их рагам, затем за право приезда своего к новому царю – янтарный подсвечник, изображение человека из коралла ценою в 10 золотых каждый, десять золотых часов и другие /232а/ подобающие [дары]. Написал и жалобу на хана такого содержания: “Испокон века все армяне, где бы они ни [176] находились, в стране ли османов, или франков, индусов, или московитян, подчиняются Эчмиадзину, который находится в твоей державе. Согласно нашим законам, они вносят налог обитателям Эчмиадзина, а те платят налоги казне. В наше время отменили этот обычай в стране османской и не желали там давать, и царским указом прекратили его [сбор]. Мы же, уповая на род Ш[ей]х-Сефи, [сделав] долги, с большими трудностями и царским хатишарифом отправились к хондкару /232б/ и с трудом сумели вернуть их под твою власть.

Вернувшись в нашу страну, мы, как то подобает, обратились к хану с просьбой и получили от него разрешение прибыть и поцеловать прах ног твоих. Когда проехали мы шесть дней пути, хан послал за нами людей, вернул нас обратно и бросил в тюрьму. Из-за нас он схватил всех знатных людей и оштрафовал. Из-за его алчности все жители страны перешли в страну османов. Мы же, бежав, прибыли /233а/ к стопам твоим, и, если я заслуживаю смерти, пусть кровь моя станет пищей твоих собак”.

Это и обо всем вреде, содеянном ханом, – обо всем он написал, приложил к сему хатишариф хондкара и через эхтималдовлата, которого звали Шехали-хан, послал шаху.

Увидев хатишариф, шах сказал: “Если хондкар любит нашего [католикоса], почему нам не полюбить его? Тем более что Сефи-хан причинил ему столько зла”. Напомнили ему и жалобы других людей. Там находился и лезгинский хан, который также сказал: “Сефи-хан отправил к себе домой столько богатств, что я взял с него 300 туманов /233б/ пошлины, не считая грузов”. Услышав это, шах повелел написать в Тавриз Мирзе Ибрагиму, которого называли везиром Азербайджана, дабы отправился он в Ереван, схватил и связал Сефи-хана и сына его по имени Мухуп-Али, отдал его дом на разграбление, вплоть до нижней одежды женщин, и отправил его и его сына в оковах в крепость Гала-е Гулаби, то есть крепость Розовой воды, и передал его связанным в руки байата Агапа; о нем и о его жене – злом духе написали мы выше. Некоего Сарухана, посланного шахом, посадил бы /234а/ там местоблюстителем до приезда хана. Получив указ шаха, Мирза Ибрагим взял [177] с собой семь человек и отправился в долину Шарура, где он узнал, что хан находится в Котайке, [в месте], изобилующем родниками. [Тогда] они тайно прошли через Гарни и, выйдя на вершину одного холма, заметили шатер. Заметив его, они пришли, проникли в шатер, в котором никого не оказалось, кроме маленького ребенка, сына хана, который играл с ханом. И все они, восемь человек, подняли свои булавы, то есть топузы, и, протянув над ним, сказали: “Ты пленник шаха. /234б/ Не двигайся”. “Хорошо, – сказал он, – покажите мне рагам шаха”. Они достали и передали [рагам] ему, а он, взяв его, поцеловал и положил себе на голову. Прочитав [рагам], он положил руку на руку и сказал: “Вяжите”. Приблизившись, они раздели его, связали ему сзади руки и наложили на ноги оковы. И [так как] маленький сын его плакал, то сказали ему: “Не плачь”. Один остался там, а семь человек пошли в шатер женщин и под вопли, визг, рыдания, завывания, ругань и крики вытащили их наружу. Сняли с них турки (Имеются в виду азербайджанцы) /235а/ дорогие одежды и, одев их в другие одежды, посадили на верблюдов и отправили в Ереван. А двое мусульман поспешили в крепость, заперли [ее] ворота и переписали все его имущество в пользу казны. Все прочее совершилось так, как мы написали.

Глава XLIII

О ЦАРСТВОВАНИИ ШАХА СУЛЕЙМАНА

Вслед за шахом Аббасом Младшим один год процарствовал сын его шах Сефи. После него, в 1117 (1668) году, [стал царствовать] брат его шах Сулейман, однако говорят, что это был сам шах Сефи, принявший другое имя. Вступая на престол, он принял имя деда своего – шах Сефи, /235б/ но, начав царствовать, тотчас заболел и сказал: “Это имя оказалось для меня несчастливым”. Переменили имя его и нарекли Сулейманом. Некоторые говорят, что это не шах Сефи, ибо, когда шах Сефи стал шахом, начал он предаваться грязному [178] распутству, заставлял силою приводить к себе жен знатных вельмож и блудил с ними. Однажды он насильно увел жену одного вельможи против ее желания. Поэтому женщина, взяв маленький нож, спрятала его у себя на груди и пошла. Когда шах приблизился к ней, она, поступив, как Юдифь /236а/ со вторым Олоферном (Юдифь,13, 7—8), вонзила нож ему в горло и таким образом умертвила его. Выйдя [оттуда], сказала она евнуху гарема: “Сейчас я оказала вашему шаху такие почести, какие он заслужил”. Сказав это, она бесстрашно ушла. Войдя [к шаху], евнухи увидели, что он плавает в [луже] крови, и тайно уничтожили его. Привели они затем брата его Сулеймана и сделали царем. Ложь ли это или истина, но мы слышали так, как написали. Это и есть шах Сулейман, который приказал схватить Сефи-хана и оказал почести католикосу Акопу. К нему пришел Ираклий 18, внук Теймураза, /236б/ о чем расскажем потом. Этот шах Сулейман имел сына, очень смелого, сильного и искусного в стрельбе из лука. И прочил его отец в [наследники] царства. Куда бы он ни ехал, он брал с собой сына, опоясанного саблею и несшего колчан со стрелами и лук.

Однажды шах пошел в сад, а впереди его шел сын, который, вложив стрелу в лук, пронзил ею дерево. Стрела прошла /237а/ сквозь тополь. Увидев это, отец возненавидел сына и решил его погубить, но тайно. [И] тайком сказал он главному евнуху: “Когда он придет к наложницам, убейте его, как только он уснет, и тайно скройте”. Сообщили об этом матери [сына]. Пошла она к своей свекрови, матери шаха, и говорит: “Твой сын хочет убить сына моего. Молю тебя: ради Бога и твоего долголетия, не допусти причинить печаль моему сердцу его смертью. Пусть удалят его, чтобы он умер своей смертью”.

/237б/ Пошла мать и стала молить сына: “Не проливай кровь, ибо будет у нас траур”. И сказал шах: “Я поступлю с ним согласно твоему желанию”. “Отправляйся в Фахрабад, – сказал он сыну, – и оставайся там до тех пор, пока [не] позову тебя”. Меж тем сопровождающим он сказал: “Как только приедете на то место, убейте его, а голову привезите мне”. [179]

Взяли они его и поехали.

Однажды шах вошел в гарем, и повстречались ему его мать, единоутробная сестра и одна из жен его отца. Не признал /238а/ он своей сестры и накинул на нее полотенце, чтобы пошла она с ним на грешное дело. “Это твоя сестра”, – сказала приемная мать. Разгневавшись на это, он схватил саблю, убил сестру и приемную мать и вышел. Тут же принесли ему весть об убийстве сына. Раскаялся он в тройной смерти и от скорби сошел с ума: говорил дикие вещи […], [а затем], упав, начал кататься по полу. Сообщил об этом главный евнух эхтимал-довлату, /238б/ и шаха, процарствовавшего двадцать пять лет, тайно погубили. В 1143 (1694) году возвели на трон другого его сына, Хусейна.

Глава XLIV

О ГИБЕЛИ ОНОФРИОСА

Как мы написали, Егиазар стал католикосом, и Онофриос, отправившись к нему, всем сердцем стал его поддерживать, красноречиво проповедовал за него и называл его вторым Просветителем. Из-за красноречия и витиеватой, быстрой речи его прозвали Онофриос Каркут (Т. е. «Град» — ***). Он был единомышленником Егиазара.

/239а/ Когда великий католикос Акоп прибыл в Константинополь, многие присоединились к нему. Поняв, что не может он противостоять солнцу, Каркут поссорился со своим единомышленником Егиазаром и, лицемерно сказав, что раскаялся, пришел к католикосу Акопу, пал к стопам его и сказал: “Понял я свою неправоту и твои благодеяния. Забудь мои злодеяния”.

Великий патриарх поверил его лживым речам, дал ему грамоту и послал блюстителем Святого Престола в Эчмиадзин.

/239б/ Сел он на престол и возгордился. Не может огонь освободиться от жары, ветер – от холода, а нечестивый человек – от коварства. Прибыв в Святой Престольный Эчмиадзин, начал [180] он снова творить зло, написал поддельное долговое обязательство, то есть тамасук, на вардапета Закария: “Он мне, мол, должен 300 туманов”. Написал и другое поддельное долговое обязательство в том, что “я, вардапет Закарий, имею в Ованнаванке 1000 туманов наличными и другие вещи, и все это передаю я моему духовному сыну, вардапету Онофриосу. /240а/ Пусть поступит [с ними] так, как пожелает. Если кто воспротивится этому, пусть все мое имущество отойдет в казну”.

Показав эти два долговых письма, он стал настойчиво требовать 300 туманов. Вардапет Ованнес, который вместо Закария был настоятелем Ованнаванка, усомнившись и чувствуя себя беспомощным, не знал, как поступить, ибо не обладал языком оратора. Но смилостивился над ним Господь. Приехал из Исфахана некий муж по имени Агамал Джугаеци, который был другом вардапета Закария и очень любим [братией] Ованнаванка. У него находились долговые письма многих купцов, которые сделали его вместо себя распорядителем их имущества, /240б/ дабы, где бы ни находились их должники, долг свой они давали Агамалу.

В Джуге жил и некий именитый человек по имени Сафраз, который был старостой Джуги. Был у Онофриоса брат по имени Погос. Он был должен ходже Сафразу 500 туманов по заемному письму, написанному его рукою. Теперь Агамал, приехав, стал требовать 500 туманов. Узнал он и о ложных долговых письмах на Ованнаванк. Схватив Погоса, Агамал одел ему на шею колодку и, повесив у ворот крепости, до тех пор избивал его ноги палкой, пока не забрали у него два  (Восстановлено по рук. № 1662 (л. 241а, стк. 1); в печатном тексте отсутствует) поддельных заемных письма, которые /241а/ разорвали. Но 40 (Восстановлено по рук. № 3024 (л. 107б, стлб. 2, стк. 5 св.); *** в рук. № 1662 полустерто и в печатном тексте опущено) туманов из 500 туманов Погоса были потеряны.

После отъезда Агамала Онофриос совершил новое преступление – снова начал вымогать у Ованнаванка 300 туманов, говоря: “Вы силою отобрали мои долговые письма, поэтому отдайте мои 300 туманов”, и требовал их полностью. В тот же [181] день прибыл из страны греков католикос и, пригрозив, заставил его замолчать.

Коротко расскажу историю его злых дел.

Когда католикос находился под стражей, его он отправил на сбор денег в Гехамскую область. После бегства католикоса он отказался от обязанности сборщика, вернулся и подружился с ханом. Оба стали раздумывать, как бы причинить католикосу зло. /241б/ Каждый день пускали новый слух о том, будто Онофриос получит рагам на католикосат. После падения хана Каркут впал в сомнения и, почувствовав себя беспомощным, не выдержал и сам отправился в Персию помириться с католикосом. Но когда достиг он села Нигб, пришли от начальника дивана люди, схватили его, одели на шею колодку и отвезли в город Зангиан. Там они посадили его под стражу, а сами отправились в Казвин и сообщили об этом католикосу. Этот последний, разгневавшись, спросил: “По чьему приказанию вы это сделали, если я ничего /242а/ не знаю?” “По приказанию начальника дивана”, – ответили они. И приказал католикос освободить его и привести к нему.

Когда пришел к нему Онофриос, помирился он с ним, назначил его управляющим делами дома (престола), простодушно продолжая с ним дружбу.

Меж тем этот злодей не переставал тайно совершать свои подлые дела. Без ведома католикоса он сделал много долгов и замыслил злое дело, о котором расскажем ниже. Католикос, во второй раз приготовив дары и написав прошение, отправился к шаху и вручил ему дары и прошение. И сказал шах: “Я давно дал ему указ, почему же он все еще здесь находится?” /242б/ Вельможи ответили: “Нет у него рагама, поэтому он не может уехать”. И повелел шах дать ему рагам, царский хила, как то было в обычае, красивое платье, шитое золотом, дорогой пояс, соболью шубу, скуфью для головы, то есть тюрбан, и могучего коня. В честь его особы он, назначив правителем Сефи-хана, сына Рустам-хана Тавризского, поручил ему католикоса и отправил в Ереван. Мы покинули Казвин с Каркутом и франкскими послами и прибыли в Тавриз. /243а/ Вместе с ханом католикос отправился в Ардебиль, а оттуда с ним же в Тавриз. Спустя [182] несколько дней хан выехал в Ереван, а с ним поехал и Каркут. Через два дня выехал и католикос. Накануне праздника Богоявления прибыл в Ереван Онофриос, а на следующий день католикос. Каркут облачился, чтобы совершить перед ханом обряд Водосвятия, но сняли с него облачение, надели его на католикоса и с большой торжественностью совершили перед ханом обряд Водосвятия. На второй день католикос получил у хана позволение ехать в Святой Эчмиадзин и поступить с Каркутом так, как он пожелает. Поехали они.

В дороге Каркуту сообщили о [том, что ему угрожает] гибель. Изменился он в лице, почернев, как уголь, но ничего не мог поделать. /243б/ Когда приехали в Святой Эчмиадзин, католикос, взяв ножницы, постриг в церкви голову его, а затем бороду. И сказал Каркут: “Остриг ты голову, но ради Бога, молю, не трогай бороды [моей]”. “О ненавистный Богу, – сказал католикос, – ты говорил: “Я отрублю голову католикоса, водружу ее на Месте Сошествия [Христа] и отслужу по нем обедню”. Разве борода твоя значит больше, чем моя голова? Получай взамен”. Обстриг он все его волосы, и бросили его в оковах в прежнюю темницу. Принялись затем обыскивать его вещи и нашли целый тюк женской одежды, /244а/ кожаных башмаков с изогнутыми носками, шелкового нижнего белья, златотканых покрывал и других подобных женских украшений. Тогда спросили его: “Куда ты спрятал рагамы и кабалы мулков?” Но он стал отказываться, мол, “не знаю”. Тогда одели ему на ноги колодку и до тех пор били в тюрьме, пока он не послал сына своей сестры в Ереван и не велел ему принести [бумаги]. В числе этих бумаг находились царские указы: один – относительно католикосата, второй – о подчинении ему всех церквей и третий – о пожаловании его семье меликства. После этого отправили Онофриоса на остров Севан, посадили его в келью и никому не позволяли входить к нему. Прожив /244б/ там некоторое время, он умер в стенаниях от сердечной тоски и большого горя и исчез с лица земли. Он не был достоин умереть праведной смертью. [183]

Глава XLV

О ПРАВЛЕНИИ СЛЕДУЮЩЕГО ХАНА

После гибели Сефи-хана лезгина в Ереван был отправлен наместником некий Сарухан-бек, [пробывший там] два года, а затем Сефи-Кули-хан, сын Рустам-хана Тавризского. Прибыв в Ереван, он стал насаждать там новое зло. Отправил он в Тавриз людей и велел им привезти распутных женщин. То, что было совсем не в обычае нашей страны, – держать распутниц, ныне он и это утвердил. Он обнародовал также указ, чтобы в дождливые дни христиане /245а/ не выходили из домов, ибо от них исходит зловоние и оскверняет мусульман. Установил он также строгий запрет, то есть гатага: “Если умрет кто-нибудь из знатных людей или чужеземцев, без моего разрешения не хоронить, будь то христианин или мусульманин”.

Меж тем увеличилось число разбойников на дорогах и воров в селах. По этой причине никто не мог пускаться в путь, ибо грабили. Во многие церкви забрались воры и ограбили их. Так пребывала вся страна в великих мучениях. Поэтому собрались все мусульмане, устроили совет и, поставив своим главой некоего Фатали, назвали /245б/ себя Карапача (Тур. каrараса — "черноногие"). И замыслили они гибель хана, говоря: “Он привез сюда распутниц, и все стали ходить к ним, а законные жены в пренебрежении. Говорит, чтобы в дождливые дни христиане не выходили [из домов]. Мы соседи христиан, живем с ними вперемешку, ведем с ними торговлю и имеем от них большую выгоду, а он хочет лишить нас нашей выгоды. И приказал, чтобы мусульмане не входили в молельни христиан, меж тем все болезни наши лечат церкви, и место прогулок наших также церкви. Говорит “без моего позволения не хоронить”, /246а/ значит, намеревается взимать налог с мертвых. Воров не наказывает, но берет с них штраф и отпускает, а они снова занимаются воровством”.

Написали об этих и многих других его злых делах и с царским слугою отправили к шаху, сами же набросились на хана, заперли его в доме и не позволяли ему выходить. Опечатали [184] двери всех амбаров и в меру давали ему есть. Так в страданиях продержали они его до тех пор, пока не прибыл новый хан. Его прогнали, и уехал он в Исфахан, в стране же воцарился мир.

Глава XLVI

О СМЕРТИ КАТОЛИКОСА АКОПА

Когда /246б/ великий патриарх Акоп вернулся из Казвина к своему престолу в Святой Эчмиадзин, приехал в Ереван и хан. Прочитали они хану рагам, где ему было предписано ничего не делать без католикоса. Не по душе пришлось это ему, и стал он косо смотреть [на католикоса]. Меж тем заимодавцы, давшие взаймы деньги Каркуту и получившие от него заемные письма на имя Святого Эчмиадзина, стали приходить и требовать уплаты долга.

Католикосу надоели многочисленные заимодавцы, поэтому, не сообщив ничего хану, он отправился в грузинский город Тифлис, надеясь собрать там деньги и покрыть ими долги 19. Узнав об его отъезде, хан испугался, что, быть может, он отправится к шаху и пожалуется на /247а/ него. Послал он за ним поэтому пригласителя-гонца по имени Хатам-бек, который, прибыв в Тифлис, стал умолять его вернуться. Католикос ответил: “Я имею много долгов и приехал сюда, чтобы найти хотя бы способ избавиться от них. Ты возвращайся и передай ему от меня приветствие”. Пробыв там несколько дней, он уплатил некоторые долги. Затем отправился к берегу моря и, сев на судно, поехал в Византию. Здесь также он уплатил кое-что из долгов, после чего заболел и 2 августа того 1129 (1680) года умер и отошел к Господу. Отвезли его в город Галату и [похоронили] на общем кладбище, /247б/ в том месте, что зовется Бекогли. Над могилой воздвигли престол в три ступени, и происходят там чудесные исцеления. Из множества их мы расскажем об одном, которое видели своими глазами.

Так как день, когда его положили в гробницу, был понедельником, священники Галаты каждый понедельник [] [185] служат обедню и идут на могилу патриарха, ибо люди приходят туда на паломничество, благословляют могилу и делают приношения при обряде целования креста. Отправился туда и я и попросил отслужить обедню. После обедни в сопровождении иерея Акопа, ученика моего, я пошел на могилу Святого Акопа и попросил священников отслужить панихиду. /248а/ Против его могилы находилась хижина с открытым входом. Какой-то нищий человек, который говорил по-турецки, принес ризы, Евангелие и кадило. Я подумал, что он либо ромей, либо айсор, либо армянин, не умеющий говорить по-армянски. После благословения могилы я дал иерею Акопу деньги, дабы роздал он священникам. Несколько монет отдал и нищему человеку. Он пошел, купил на них водку, принес и дал выпить иереям, в то время как я намеревался спросить, кто этот нищий и откуда он, пришел какой-то богатый турок с тремя женщинами, которые принесли для нищего маслины, уксус, хлеб в масле, называемый /248б/ симит, вареные бобы и горох, сыр, кувшин пива, то есть бозу, и поставили их в хижине. Сами же зажгли множество свечей на могиле и стали с молитвами ходить вокруг нее. Спросил я у иерея Акопа: “Кто они такие?” Ответил иерей: “Они турки, а богатый молодой человек – сын этого нищего. Вот эта женщина – его жена, другая – его сноха, жена сына, третья – его дочь” – и пальцем показал их. “Этот нищий был важным сановником при первом везире. Внезапно он заболел и стал паралитиком. Ноги под коленом подвернулись под седалище, /249а/ и много врачей пришли, но не смогли его вылечить. Дом его находится в Стамбуле на берегу моря. Однажды увидел он, что множество мужчин и женщин, поднявшись на судно, переправились на тот берег. Спросил он: “Куда они идут?” “Из Ирана приехал какой-то патри и умер здесь. Они едут на поклонение к его могиле”. И по наитию Божьему сказал он: “Отвезите меня к его могиле. Уповаю на Бога, что молитвами его (патри) исцелюсь и не уйду больше от его могилы”. Заставил он своего сына положить его в лодку и перевезти /249б/ на ту сторону. Посадили его на плечи носильщика и принесли сюда. По пути он горячо взмолился Богу, а когда опустили его рядом с могилой, [186] стал со слезами говорить: “Пир Якуб, с надеждою и верою пришел я к тебе: либо дай мне смерть, либо исцели меня; пожалуй мне одно из двух”. Сказав это с горячей мольбой, он сидя прополз вокруг могилы. И вот милостью Божией выпрямились его ноги; встал он на колени и вновь обошел вокруг могилы. Тогда поднялся он на ноги и, продолжая плакать и молиться, схватился за верхний камень могилы и на ногах вновь обошел ее. И вот освободились все его члены, /250а/ и начал он ходить так же прямо, как раньше. Пав к подножию гробницы, он до тех пор бился лбом об камень, пока лоб не распух и не поднялся выше головы. С тех пор и по сей день не удаляется он отсюда, день и ночь оставаясь здесь. Построил он эту хижину и живет в ней; не ест мяса и не пьет, пищей ему служит то, что видишь.

Услышав об этом, царь послал к нему людей, мол, “почему служишь могиле гяура (*** (рук. № 1602, л. 250а, стк. 5 сн.)), если ты мусульманин?” А тот ответил: “Он меня исцелил, поэтому и служу ему, но веру свою /250б/ сохраняю”. И позволили ему это, сказав: “Пусть живет как хочет, но сохранит свою веру”.

Такова его история, которую я услышал и увидел.

Вернувшись в нашу страну, я узнал, что могилу католикоса обложили налогом. После того приехали послы от франков и в разговоре упрекнули царя: “Вы, мол, с мертвых налог берете”. По этой причине налог отменили. Такова была смерть владыки Акопа.

Глава XLVII

ПОВЕСТВОВАНИЕ О ГРУЗИНАХ

Напишем кое-что из истории Грузии. /251а/ Великий шах Аббас I, разорив и опустошив Кахети, увез сына царя Александра, Теймураза, с собой в Персию. Продержав его некоторое время там, он вернул ему затем власть и отправил в его [187] родную страну Кахети, дабы правил он ею и был покорен шаху 20. Так и жил он там согласно наказу шаха.

Вслед за шахом Аббасом царем стал внук его Сефи, а после него – сын его шах Аббас Младший. При нем правителем Тифлиса был Рустам из рода Багратуни 21. Он был врагом Теймураза, /251б/ стремился отнять у него страну и подчинить его своей власти. Но Теймураз не подчинялся ему и не позволял, чтобы он распространил свою власть на его владения. Тогда Рустам затеял против него войну 22. Теймураз также вооружился, [приготовившись] к войне против него. И имел он сына по имени Давид, рожденного от жены его Пари, которая была дочерью царя Тифлиса Горки 23 и сестрою Луарсаба. Пощадив старость отца своего, Давид не позволил ему вступать в войну, но сам оделся в ратные доспехи, вооружившись против врагов.

Меж тем войска Тифлиса /252а/ находились в Алаверди, часть же персидских войск отвели в сторону, в засаду (Слова "отвели в сторону, в засаду" переведены нами, исходя из контекста. В [печатном тексте (т. II, стр. 94), вследствие неверного чтения соответствующего места в рукописи, написано: «в сторону Миланел в засаду» — ***. (Броссе в прим. на стр. 118 своего перевода «Истории» Закария отмечает, что название Миланел не встречается ни в одном из источников.) В рук. № 1662 (л. 252а, стк. 2—3 св.) написало: «в сторону, не быть в засаде» — ***, в рук. № 3034, л. 111б, стлб. 1, стк. 12 ов.: «в сторону, не быть в засаде» — ***). Когда началась битва, Давид с великой храбростью врезался в гущу войск Рустама. Услышав звуки ратных труб, персы, которые находились в засаде, выступили с другой стороны войск Кахети, окружили грузинские войска и, столкнувшись с Давидом, сразив, убили храброго Давида. Увидев смерть Давида, войска его обратились в бегство, преследуемые персами вплоть до границ Кахети. Меж тем Теймураз, погруженный в тяжелое горе и печаль, увидев, /252б/ что не может противостоять им, решил отправиться к шаху, сказав: “Лучше, чтобы шах убил меня, а не сослуживец мой”.

Собрался он и поехал. Шах Аббас принял его дружески и, оставив на некоторое время при себе, дал ему затем грамоту [188] и право управлять своей страной. Написал [также] суровое письмо Рустаму, чтобы он не пытался властвовать над Теймуразом, и отпустил Теймураза в его страну.

Покинув царский двор, он отправился [к себе], но, не достигнув своей страны, умер в дороге 24. Внук его Ираклий, сын его сына Давида, узнав о смерти деда своего, побоялся /253а/ остаться в Кахети. Выбравшись из Кахети, он уехал в Москву и остался там жить. Шах Аббас неоднократно посылал за ним пригласителей-гонцов, чтобы он явился к нему. Но тот, боясь смерти, не возвращался. После шаха Аббаса царем стал его сын шах Сулейман. Этот послал [за Ираклием] некоего мужа из Джуги по имени Григор с письмом и клятвами, который поехал и привез его 23 апреля 1124 (1675) года в Хзиран, то есть Казвин, ибо шах находился там. Там же был и великий католикос Акоп и мы, служившие ему.

Глава XLVIII

РАССКАЗ О ДВУХ МУЖАХ

Как написали мы, Рустам-хан был из рода Багратуни. После падения их царства и разрушения Ани /253б/ остатки рода Багратуни переселились в Грузию, примкнули к царям их и стали правителями всей земли Грузинской (Слова «примкнули к царям их и стали правителями всей земли Грузинской» — *** восстановлены по рук. № 1662 (л. 253б, стк. 3—5 св.); в печатном тексте отсутствуют (т. II, стр. 95)). Когда же пало и Грузинское царство, страна попала в руки персов, которые дали роду (Восстановлено по рук. № 1662 (л. 353б, стк. 9 св.) — ***, в печатном тексте отсутствует (т. II; стр. 95)) Багратуни право владения всеми пределами Грузии. И продолжался род их от сына к сыну и до сего Рустама, у которого от жены его Мариам родился сын по имени Луарсаб. И прочил он его вместо себя в правители Грузии.

Однажды, взяв сына своего, отправился он с многочисленным войском охотиться на дичь в место, которое /254а/ зовется [189] Кара Яз, что [по-турецки] значит Черная весна. И случилось, что в погоне за дичью все стремились убить ее и [во время] беспорядочной стрельбы из ружей был убит сын царя, Луарсаб. Боясь за [свою жизнь], Рустам бежал и вернулся в город Тифлис. Повелел он разыскать убийц своего сына, но ничего не смогли узнать. Тогда предали суду двух мужей, один из них был армянин из рода Мамиконянов, которых зовут Туманеци, по имени Баяндур, другой же – грузин из рода Баратеци, по имени Шиуш. Их осудили за то, что “вы, /254б/ мол, находились рядом с ним, когда его убили. Либо вы знаете, кто убил его, либо вы сами убили”. И начались об этом разговоры: армяне говорили – убил грузин, а грузины говорили – убил армянин. И вот решили устроить самартели, то есть суд поединком: кто будет побежден, тот и убил царского сына. Постановили они меж собой, что сражаться будут только они двое. Приготовились они, надели ратные доспехи и вооружились, поцеловали колени царя и переправились на другую сторону реки Куры, в восточную часть города.

/255а/ Меж тем вероломные грузины открыто советовали обоим: “Когда выедете на арену, не начинайте сразу же биться, а гоняйте своих коней туда и сюда; быть может, царь сжалится и не допустит поединка”. Баяндур принял этот совет всерьез. А грузины, подобно Каину, тайком посоветовали Шиушу: “Ты малорослый и слабосильный, а Баяндур рослый и сильный, ты не сможешь противостоять ему. Поэтому, когда он начнет скакать на лошади, ты постарайся проткнуть его копьем. /255б/ Быть может, сможешь свалить его на землю”.

И вот выехали оба на арену. Хан приставил к ним трех мусульман, сказав: “Когда кто-нибудь из них упадет на землю, вы упадите на него и не позволяйте, чтобы его убили”.

Вслед за Баяндуром, опередившим его, в седло вскочил Шиуш и, нацелившись в него копьем, метнул его ему в живот. Вонзившись ниже пупка, копье прошло насквозь между кожей и мясом. Баяндур, вздрогнув, выхватил копье из рук Шиуша. Положив его на седельную /256а/ луку, он ударил по копью булавой, сломал древко и бросил его на землю, а наконечник копья [190] остался у него в животе. Шиуш обратился в бегство. Баяндур, хлестнув лошадь, молниеносно настиг его, ударил по шее булавой, и тот повис на лошади. [Баяндур] хотел вторично нанести ему удар, но, так как рукоятка булавы была залита кровью, булава выскользнула у него из рук; он выхватил саблю, чтобы поразить его, однако оглушенный Шиуш свалился на землю, и Баяндур, размахнувшись саблей, отсек у основания хвост лошади. Мусульмане, упав на Шиуша, не позволили его убить. Тогда /256б/ армяне, вперемешку с мусульманами, подошли и (Слова "подошли и"-*** (л. 112б, стлб. 1, стк. 2 сн.); в рук. № 1662 полустерты, в печатном текста отсутствуют), подняв Баяндура, отнесли его к хану, который наказал врачам исцелить его и полюбил его превыше меры, Шиуша же приказал изрубить на следующий день на куски и бросить собакам.

У Шиуша был брат один, инок по имени Христофор, духовный отец царицы, который пошел к царице и стал молить о спасении своего брата, а она попросила своего мужа. Шиуша не убили, но все, что он имел: и слуг, и служанок, и села, и виноградники, и скот – /257а/ все его имущество царь повелел грамотою передать Баяндуру. И поступили согласно его повелению. С этого времени грузины несколько смирили свой заносчивый нрав.

Армяне сочинили на их языке оскорбительную песню, каждый куплет которой кончался словами: “Шиуш, цади, Баяндур моуда”, что значит: “Шиуш, беги, Баяндур идет”. Когда армянские юноши пели эту песню, грузины краснели от стыда.

Узнав об этом, царь Аббас-Сани, то есть шах Аббас Младший (Араб. *** — «Второй»), призвал к себе Баяндура и вверил ему верховную власть над городом Тифлисом. Это произошло в 1099 (1650) году.

Комментарии

13 О деятельности католикоса Акопа Джугаеци см. также Джамбр, стр. 93—94.

14 Армянская типография в Новой Джуге была однована в 1639 г. епископом Новой Джуги вардапетом Хачатуром Кесараци, одним из наиболее просвещенных представителей армянского духовенства того времени. Это была вообще первая типография в Иране. Первая книга — «Жития св. отцов» — была выпущена типографией в 1641 г.

18 Портной Тумик (сокращ. от Томас), представитель средних торгово-ремесленных слоев Новой Джуги, отрицал знамение Христа, литургию, причастие и считал излишним духовенство. Учение его пользовалось, по-видимому, популярностью в Новой Джуге, поскольку в 1642г. был даже созван синод армянского духовенства, где его предали анафеме.

16 Мартирос Кафаеци, или Крымеци, — крупный армянский церковный деятель, с 1667 по 1683 г. — армянский патриарх Иерусалима. Он был также видным поэтом. Перу его принадлежит довольно много стихотворений богословского, историко-политического, сатирического и лирического характера, в которых нашли свое отражение жизнь и нравы того времени.

17 Султан Мухаммед IV (1648—1687).

18 Ираклий, внук царя Теймураза, был возведен на престол шахом о 1688 г., царствовал по 1703 г. (см. ниже, гл. XLVII).

19 В 1679 г.

20 После смерти в 1605 г. царя Александра (убитого, по-видимому, по наущению шаха Аббаса) престол Кахети был передан шахом его внуку Теймуразу (в 1606 г.).

21 В связи с войной против Персии, которую в 1631 г. начал Теймураз, объединивший под своей властью Картли и Кахети, шах Сефи отдал Картли царевичу Рустаму Багратуни, который получил воспитание в Иране и был первым царем-мусульманином, прочно утвердившимся на картлийском престоле.

22 Рустам выступил против Кахети в 1648 г. Теймураз скрылся в Имерети, продолжая вести борьбу с Ираном.

23 Горки, Горки-ханом Закарий называет царя Картли Георгия XI.

24 После долгих лет борьбы Теймураз решил пойти на соглашение с шахом и явился к его двору. Он был затем заключен в Астрабадскую крепость из-за внука своего Ираклия, не пожелавшего явиться к шаху, и в 1663г. умер в заключении.

Текст воспроизведен по изданиям: Закарий Канакерци. Хроника. М. Наука. 1969

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.