Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

АРАКЕЛ ДАВРИЖЕЦИ

КНИГА ИСТОРИЙ

(О ПРОИСШЕСТВИЯХ В АРМЕНИИ, В ГАВАРЕ АРАРАТСКОМ И В ЧАСТИ ГОХТАНСКОГО ГАВАРА НАЧИНАЯ С 1051 П0 1111 ГОД АРМЯНСКОГО ЛЕТОСЧИСЛЕНИЯ) (1602-1662)

ГЛАВА 7

О появлении джалалиев и жестоком голоде, о волках-людоедах, а также иных опустошениях, постигших страну

Земля араратская с отдельными ее гаварами лежала опустошенная между двумя завоевателями, то есть шахом и Джгал-оглы; шах отправился в Тавриз и был вне пределов досягаемости, а Сардар османский умер; сами же [османы] меж собой враждовали и не были единодушны. Потому и некоторые пароны, ободренные, понадеялись на свою силу, пришли и завладели областью Араратской, то есть Ереваном. Так, пришел и завладел страной парон по имени Канакрлу Махмат.

/80/ Вслед за ним другой паша из джалалиев, которого называли Топал Осман-паша, сын Зиал-паши, придя, столкнулся с Канакрлу Махматом в Котайском гаваре, который нынче зовется Кырхбулахом 1, близ селения Ариндж, и прогнал Канакрлу Махмата. Сам Осман-паша, собрав вокруг себя множество праздношатающихся людей, составил войско [числом] около тысячи душ, сделал местом своего пребывания селение Карби, осел там и перезимовал зиму. Оттуда он посылал войска в окрестные гавары и селения добыть снедь для себя и [корм] для своих животных. И люди, посланные им, в какое бы селение ни вступали, не довольствовались необходимым, а, запасясь им, хватали и другое, захватывали мужчин, вешали – кого за ноги, кого за руки, а иных за то и за другое – и безжалостно били батогами, пока они не становились бездыханными, словно трупы, а некоторые даже умирали от мук. Отсекали людям уши, а других водили [напоказ], проткнув им нос стрелой. Подобными жестокими пытками заставляли [людей] показать запасы пшеницы и ячменя, тайники и хранилища сокровищ и имущества. И, вскапывая пол в домах и иных строениях, рыли, чтобы обнаружить добро, разрушали стены и кровли жилищ, допытывались и искали сокровища. И под этим предлогом причинили множество [90] разрушений [стране]. Прежде всего так поступили в селении Карби, где какого-то мужчину, уроженца этого селения, держали несколько дней закованным в узилище, требовали у него какие-то сокровища, мучили разными пытками, затем убили и, разодрав надвое, повесили на стене вдоль дороги на страх и ужас зрячим жителям гавара (В тексте ***-буквально "согаварникам", "землякам проживающим в том же гаваре, провинции".).

Несколько этих джалалиев направились к достославной /81/ обители Ованнаванк 2. При виде их все обитатели монастыря разбежались, но [джалалии] схватили какого-то больного и немощного инока и стали требовать, чтобы он показал тайники и хранилища. И, повесив за руки, били этого монаха в течение трех дней. А когда он не показал никаких тайников, джалалии разъярились, как бешеные звери, и, развязав ему руки, повесили за мужской уд и жестоко мучили его; и он в отчаянии показал им хранилище. [Джалалии], войдя внутрь хранилища, разграбили и захватили все имущество, а затем убили монаха и бросили его в одно из подземелий монастыря. Из хранилища было вынесено много добра: одежда, медная посуда, сосуды, кресты, чаши священные, ризы, кадила и книги, а книги эти были все редкие и поучительные. Здесь же, в хранилище, находились святыни монастырские: покрывало с лица Христа, часть тернового венца Христа и десница святого первомученика Степаноса, а также другие святыни и святые Знамения. И джалалии все это захватили, унесли и растеряли. Главу [этих джалалиев] звали Абдурахман Мусалим.

В селении Ошакан они схватили другого мужчину и, повесив его за мужской уд, мучили два дня, чтобы тот показал тайник. Видя это, другие поселяне, забрав свои семьи, убежали в гавар Гегаркуни. Так поступали [джалалии] во всех окрестных селениях: гаварах Карби, на земле Апаранской, на земле Кырхбулахской, на земле Цахкунуцдзорской, в ущелье Гарни, ущелье Урца и по ту сторону реки Ерасх, в стране Саада – Кохбе и Агджакале. [91]

Некоторые из этих джалалиев направились в /82/ Гарнийский гавар, где они обнаружили искусственную пещеру, в которой спряталось множество убежавших от страха перед ними христиан. Эта большая пещера была вырыта под землей и имела лишь один вход, и не было нигде ни отверстия, ни отдушины, ни щели. Ее давным-давно вырыли князья и приспособили к каким-то своим нуждам; и теперь туда забрались [люди] и спрятались там в страхе перед джалалиями. Когда пришли джалалии и обнаружили их – много дней они, бились, но взять эту пещеру не могли. Тогда прибегли к такому способу: принесли и развели огонь перед входом в пещеру, так, чтобы дым от костра, попав в пещеру, выкурил бы тех, кто находился внутри, и бросили в огонь какой-то зловонный труп, запах которого заносило в пещеру. В пещере было множество людей – около пяти сотен или более того. Из-за темноты в пещере были зажжены светильники. Зловоние от трупа, брошенного в огонь, проникая в пещеру, начало осквернять воздух в пещере, запотели все камни, и пот ручьями стекал с них; светильники стали гаснуть, пока окончательно не потухли, а у людей начали вздуваться тела, покрываться волдырями и источать жидкость желтого цвета. Люди стали задыхаться, они изнемогали и, ослабев, там же падали в обморок и испускали дух. Все мужчины, женщины, старики, отроки и младенцы умерли, и никто из них не вышел [из пещеры]. Джалалии же, сторожившие вход в пещеру, думая, что люди, спрятавшиеся там, не хотят им повиноваться, были в /83/ недоумении и смятении. Они схватили какого-то уроженца этого гавара и стали вынуждать [его] показать им тайники; и тот, испугавшись смерти, сказал им: «Пойдемте со мной в Корадара, там я покажу вам тайники». [Джалалии] пошли [с ним], и тогда попечением Божьим несколько человек, вышедших незадолго до этого из потайной пещеры и ушедших куда-то по своим делам, вернулись и стали издали потихоньку наблюдать за входом в пещеру – нет [92] ли там кого. Потом они подошли к входу в пещеру, увидели, что там произошло, и, быстро развеяв огонь, зажгли светильники и вошли внутрь пещеры. И увидели, что все, кто там был, умерли, подобно согнанным в загон овцам; умерли отец и сын, мать и дочь, брат с братом, обняв друг друга. И тогда они стали поспешно вытаскивать их вон из пещеры; сперва вытаскивали [членов] своих семей, а затем и остальных и вытащили наружу скольких сумели. И те, кого выносили наружу и о которых тщательно заботились – обливали водой и растирали снегом, – милостью Божьей оживали. Многие вынесенные из пещеры таким образом избавились от жестокой смерти, но те, которых не смогли вынести, все умерли такой смертью. А вышедшие из убежища больше не могли оставаться там, так как боялись джалалиев, поэтому они быстро ушли оттуда, убежали кто куда, чтобы спастись. Так [джалалии] разорили и осквернили все селения гаваров Араратской [области], лишили их как семян злаковых, так и населения.

Затем задумали джалалии направиться в страну Гегамскую, то есть Гегаркуни, ибо знали, что есть там запасы пшеницы и ячменя, и отары овец, и /84/ многочисленные стада косуль. Поэтому многие из войск джалалиев, собравшись, направились в Гегамскую область, разграбив, разорили множество селений. И, найдя их запасы пшеницы и ячменя, руками их же владельцев нагрузили на их же скот и их самих поставили надсмотрщиками (это и есть кор), проводниками и погонщиками тяглых животных, на которых повезли пшеницу в свой стан. Заполонив, привели с собой также женщин и детей, с тем чтобы родственники пленённых принесли бы серебро и золото для выкупа их, вернули бы пленных. И они сделали все, что душе их было угодно. И так, собрав пленных женщин и детей, нагрузив при помощи людей, назначенных надсмотрщиками, вьючный скот и волов, принадлежащих им же, всякой кладью, и [захватив] также множество скота – отары овец и косуль, табуны лошадей – погнали их дальше. Когда они прошли двухдневный путь (события эти имели место зимой, а зима в тот год была суровой и снежной), все вьючные животные, измученные, остались в пути, [93] ибо из-за глубины и изобилия снега не могли идти дальше. А груз оставшихся вьючных разделили на ноши и навьючили на спины пленных мужчин, женщин и детей и так, перевалив через гору, довели их до селения Карби. И какое это было горе горькое для этих людей! Кое-кому отморозило руки, ноги и носы, которые и отпали. Другие, замерзнув от ледяного дуновения жестокого ветра, /85/ остались на месте и тут же на дороге умерли. Рассказывали о женщинах, навьюченных пшеницей, [о том], как, утомленные тяжким трудом и изнуренные холодом, они теряли остатки бодрости и, отчаявшись, не могли идти дальше, садились с ношей на снег и тут же умирали. Так вот, кто умер в пути – умер, а всех, кто остался [в живых], погнали и довели до Карби. Там кое-кого продали за серебро, а других оставили в услужении у себя. И так джалалии оставались [в Армении] до весны, до дней [праздника] Вознесения.

Затем, выступив оттуда, направились в Ахалцихскую область и там делали то же самое. Это делали не только эти джалалии; были [здесь] и другие – много ли, мало ли, – которые, осев и устроив себе логово в разных местах, делали то же, [что и эти]. Более того, некоторые из христиан, не имевшие [в душе] страха Божьего, увидев, что иноверцы поступают так, начали и сами вести себя так, ибо они своими глазами видели все и это пришлось им по вкусу. Они явно грабили и тайно воровали, ибо страна была беззащитна и обезлюдела из-за властителей-захватчиков и каждый делал что ему заблагорассудится. Итак, как рассказывают очевидцы-современники, в те дни не было даже проблеска добрых дел. Одни лишь горести, как мы рассказали и еще расскажем. Царь восточный шах Аббас с персидскими войсками разорил восточные /86/ области нашей страны, джалалии же разорили и осквернили часть восточных областей страны гораздо больше. Сардар османский со своими войсками разорил все в средиземных [гаварах], начиная с Константинополя и до города Еревана; джалалии, поднявшиеся в то время в разных концах страны османской, были большими, чем они, разорителями. И были это люди знатные и всепобеждающие, храбрые [94] воины и неодолимые бойцы. И так как этих джалалиев было множество, я считаю нужным перечислить имена их, по ним ты сможешь узнать о разрушениях, причиненных ими стране. Мы записали, сколько их было, и все, что слышали, от рассказчиков-очевидцев.

Во-первых, Кара-Языджи 3 со множеством всадников, который в 1047 (1598) году восстал против царя и, придя в город Урфу, вошел в крепость и укрепился [там]. Царь приказал Сардару выступить против него, и Сардар, выступив с 40 тысячами человек, никак не мог его одолеть и вернулся [ни с чем]. Затем Языджи, выйдя из крепости, собрал вокруг себя еще более многочисленное войско и начал вместе с ним разорять страну, прежде всего город Урфу, а затем другие [города]: Тохат, Себастию, Бурсу, Анкюрию и прочие, где только он появлялся. И харадж, взыскиваемый всегда царем с населения, этот Языджи сам взыскал за два года и роздал как жалованье своим войскам.

Хусейн-паша восстал против царя в 1048 (1599) году.
Кёса Сафар восстал в 1048 (1599) году.
Ахмат-паша восстал в 1050 (1601) году.
/87/ Инджахан восстал в 1053 (1604) году.
Юларкасты восстал в 1054 (1605) году.
Тавул с 12 тысячами человек восстал в 1042 (1593) году.
Брат этого Тавула, имени которого мы не установили.
Махмат-паша с 20 тысячами человек.
Ман-оглы.
Джанполат-оглы Али-паша.
Его брат, имени которого мы не установили.
Кёр-оглы 4 (это тот Кёр-оглы, который сложил множество песен, распеваемых ныне ашугами).
Гзир-оглы Мустафа-бек с одной тысячей человек (это товарищ Кёр-оглы, который упоминает его во многих местах своих песен). 5
[Затем] другой Мустафа-бек.
Гарагаш.
Далу-Насиб.
Еола Сехмаз. [95]
Тангри-Танимаз.
Гокапахан Чыплах.
Кёсакёса.
Крлу.
Кара-Саад.
Агаджан-Пири.

Все они были джалалии, не повиновавшиеся царю. Они не обосновывались нигде на житье, а разоряли и разрушали страну; и откуда бы ни дошла до них весть о созидании – устремлялись туда, спеша поспеть, и, разорив, опустошали и предавали огню все, что было уже создано.

И от окрестностей Константинополя до города Еревана, от Багдада до Дамур-Гапу, от Белого моря 6 до Черного в пределах очерченных нами границ – все эти страны разорили они и осквернили. И по этой причине земледельцы и хлебопашцы, где бы они ни были, убегали в страхе и ужасе, укреплялись в крепостях, и замках, и горных пещерах и не могли заниматься земледелием. И посему прекращены были вовсе сев и жатва, обмолот и сбор, и появилась скудость хлеба и всякой снеди, и нельзя было ничего раздобыть, а если даже в иных местах можно было добыть, то цены были [очень] высокие. И в эту пору скудости налетела на все /88/ средиземные области саранча и поразила сразу всю страну, съела траву, растительность и всю зелень, какая только была. После этого начался жестокий голод и совсем не стало хлеба и снеди и вообще съестного.

И тогда армяне рассеялись, и каждый ушел куда глаза глядят в поисках места, где можно было спастись и выжить. Кто в Румелию 7, кто в Бугдан 8, кто в Ляхию (т.е. в Польшу), кто в Кафу 9, кто на побережье Понтоса 10, кто в Тавриз и Ардебиль и гавары их. И сколько ни есть чужеземцев из армян в указанных странах – все они ушли в то время и по тем причинам. Множество христиан из армян, изгнанные шахом Аббасом и переселенные в Исфаханскую и Фахрабадскую области, – все они обосновались [там] в те дни, когда шах их переселил. [96]

И как уже было сказано, во время голода иные рассеялись и ушли, а оставшиеся в средиземных областях из-за отсутствия хлеба начали есть животных – быков и овец. А когда иссякли чистые твари, голод вынудил их поедать тварей поганых: лошадей, мулов, ослов и иных нечистых тварей, вплоть до собак и кошек и прочего, что только попадало под руку. А когда голод еще более усилился, начали есть мертвецов; [их уже] не хоронили, а поедали, ибо голод царил по всей стране. И часто в разных местах стали хватать людей и съедать их живьем.

Как рассказывали нам, в Араратской области, в селении, называемом Ошакан, какой-то человек тайно вырыл в своем доме погреб, обманом /89/ приводил к себе чужаков, убивал, хранил в том погребе и каждый день понемногу ел. Позже об этом узнали жители деревни и силой выгнали его из деревни.

В селении, называемом Бджни, как-то путники, проходившие через него, увидели дым, поднимающийся из [трубы] одного из домов, и, отметив, вошли в дом и увидели там трех женщин, подвесивших котел [над огнем] и варивших пищу; когда они приподняли крышку, стали видны кисти рук и иные [части] человечьего тела, которое [женщины] варили, чтобы съесть. Тогда они вынудили женщин к признанию, и те сказали: «Вынуждаемые голодом – ведь нам нечего есть, – обманом завлекаем к себе людей, проходящих мимо, и убив, варим и съедаем».

Такое же точно происшествие имело место в городе Эрзеруме, о чем рассказали мне очевидцы. Четыре женщины сошлись и поселились в каком-то доме; одна или две из них выходили ежедневно на прогулку и, обманывая людей лживыми речами, приводили домой, убивали схваченного человека, варили и ели. И случилось однажды им привести домой какого-то человека. Пока они собирались схватить его, человек тот, поняв намерение их, проворно отскочил, выскользнул из их рук и, убежав, выбрался из этого дома и, явившись к паше – властителю того города, рассказал ему [все]; и властитель [97] приказал воинам пойти с тем человеком и забрать женщин. Воины пошли, забрали /90/ женщин. Затем они стали обыскивать дом, а когда вошли в самый дальний внутренний покой, увидели головы 24 человек, убитых и уже съеденных. Воины пытали женщин и заставили их правдиво рассказать о своих проделках. И они рассказали, что, томимые голодом, хитростью заманивали людей к себе и, убив, съедали их. Взяв под стражу, повели этих женщин к паше, а паша приказал убить всех четырех. Так и было сделано.

Близ Басенской страны есть гавар, называемый Халиеази. Гавар этот ныне необитаем. Выходец оттуда, некий честный и сведущий человек, рассказал: «Во время этого голода жили с нами двое юношей, ибо у нас было немного пшеницы на пропитание. Однажды я увидел, что этих юношей нет; у меня появилось подозрение, что они попали в руки людоедов и их съели. Боясь людоедов, я взял с собой еще двух мужчин, – ибо я опасался идти к ним в одиночку, – и пошел туда, где, как я предполагал, собралось множество голодающих людей – мужчин и женщин, – подозреваемых в людоедстве. Войдя в дом, я стал расспрашивать их, но они отнекивались; тонир же был затоплен, и над ним висел котел, в котором варилась пища. Приподняв крышку, я заглянул в котел и увидел ногу юноши. Затем подошел брат этого юноши и сказал: «Брата моего зарезали и съели, а это вот – нога его». Долго мы горевали, а потом я взял второго юношу и увел к нам домой, так он выжил». И еще тот человек рассказывал: «Я видел, как две старые женщины схватили маленькую девочку, задушили и съели ее. Я рассказал об этом человеку по имени Саргис, /91/ и тот убил обеих старух». Во многих местах многие так поступали: хватали людей и съедали.

И съедали не только посторонних – мужчины и женщины съедали также и своих детей. Слышали мы, будто в области Себастии кто-то съел своих детей. В другом гаваре женщина съела двоих сыновей своих и дочь.

Иные, вынуждаемые голодом, выходили, скитались по деревне и, [когда], обессилевшие, изнуренные и похудевшие, изнемогающие от голода, не могли уже идти дальше, падали [98] посреди деревни, на проезжей дороге, под стенами, и, мыча, со стонами и рыданиями умирали.

Какие-то пришельцы, собравшись по десять, двадцать, тридцать человек, ходили по миру из селения в селение, из области в область в поисках чего-либо съедобного, но нигде не находили ничего, ибо голод как ниспосланная богом кара распространился в стране повсюду и, как сказал пророк, [господь] «призвал голод на землю; всякий стебель хлебный истребил» (Псалт., 104, 16). Случалось, что некоторые из них добирались до населенных мест, но бывало и так, что умирали прямо на дороге.

Хищные звери и дикие животные, особенно волки, пожирали эти трупы и, пожирая мертвецов, повадились пожирать также и живых. Их называли волками-людоедами. И настолько волки эти осмелели и привыкли к людям, что даже живого человека раздирали и пожирали. От страха перед волками-людоедами прекратилось движение по пешеходным дорогам. И настолько обнаглели /92/ волки [и перестали бояться] людей, что приходили в селение, забирались в дома и, где видели дитя, спящее в постели, в колыбели или на руках у матери, накидывались, насильно вырывали его из рук, или, стащив из колыбели, убегали и пожирали. Было множество людей, видевших это своими глазами. Они рассказывали мне все, что видели, – удивительные и ужасные истории. Нынче многие из похищенных в то время волками детей живы; они стали настоящими мужчинами, постарели. У них на голове, лице и других местах на теле [по сей день] видны разодранные и растерзанные следы волчьих клыков. Когда мы спрашивали их о рубцах, они отвечали: «Волки, схватив, утащили меня, чтобы съесть, но собралось много людей, и они сообща спасли меня из волчьей пасти».

Распространился голод между двумя великими морями, то есть Белым морем и Черным морем, от гаваров, близлежащих к Константинополю, до гаваров Тавриза, от Багдада до Дамур-Гапу. В этих пределах царствовал голод, и он так свирепствовал, [99] что люди, как мы уже рассказывали, начали есть собак, кошек, иных поганых тварей и человечье мясо. Начался голод этот в 1055 (1606) году. В тот год голод был не сильный и не жестокий; с наступлением 1056 (1607) года и в 1057 (1608) году он резко усилился, когда же наступил 1058 (1609) год, он пошел на убыль и в 1059 (1610) году вовсе кончился милостью всемилосердного бога, который до конца не гневается на тварей своих и не помнит вечно обиды. Которому слава вечная. Аминь.

/93/ ГЛАВА 8

О взятии городов Ганджи и Шамахи

Зимой, после второго нашествия и отступления Сардара Джгал-оглы, когда пришел он в Софиан, сражался с персами и, побежденный, вернулся в Амид, где и умер 11, царь персидский шах Аббас со всем своим войском находился в городе Тавризе. А в весеннюю пору, когда подули южные ветры, собрал он все войска свои и выступил против османских войск, все еще находившихся в городе Гандзаке, т. е. Гандже, и было это в 1055 году нашего [летосчисления] (1606). Как только добрался он туда, осел и окружил крепость. И, подчинив своей власти всю страну, правил ею с миром, приказав войскам своим не беспокоить и не неволить жителей страны, из которой восполнялись /94/ все нужды их в людях и животных. Сам же шах был озабочен делами военными: он хотел во что бы то ни стало взять крепость.

[Персы] то били [по крепости] сверху, поднимая сибай, то делали подкопы внизу, под стенами, наполняли их порохом, поджигали и, взорвав стену, развеивали ее в воздухе. Подчас шах писал ложные клятвы и договор о мире и посылал в крепость, мол, выйдите со всем своим имуществом и семьями, уходите восвояси, а мы никакого вреда вам не причиним, только лишь крепость сдайте нам. Войска же османские не сдавали [крепость], а терпеливо ждали и, храбро сражаясь, сопротивлялись. Персидские войска не терпели нужды [100] в провианте, не страдали от холода, окружающих врагов или чего иного, а жили себе, ни в чем не нуждаясь, и беспрерывно воевали. И когда увидел шах, что военные действия несколько затянулись, велел отлить две огромные пушки – мощные и большой пробойной силы, – стрельба из которых сильно разрушила крепостную стену. Тем самым он причинил много беспокойства османам. И наконец, после всех этих сражений находящиеся в крепости османские войска, осмотревшись, увидели, что им неоткуда ждать помощи: ни из окрестных городов, ни от двора их царя, ибо в стране османов было много джалалиев, имена которых мы упомянули в предыдущей главе, и [двор] был занят ими. А также паша ганджинский, по имени Зынджилгран Али-паша, пал в сражении. И еще вновь отлитая пушка сильно разрушила стену. Поэтому, притесняемые со всех сторон, они сдали крепость персам. Взяв крепость Гандзакскую, шах завладел всей страной /95/ и назначил тамошним властителем человека по имени Ахсах Махмат-хан.

До сей поры шах держал при себе Теймураза, внука кахетинского царя Александра, а теперь он отпустил его на родину, дав ему царский приказ владеть своей родной страной и править делами своего царства, однако же пребывать в согласии [с ним] и подчинении от царства персидского. И Теймураз отправился в Кахетию, на родину свою, управлять царством и пребывал в покорности персам.

Говорили, будто после взятия шахом Ганджи в Ганджинском гаваре [все еще] жило какое-то племя магометан, которое сами они называют элем, и называли этот эль Джекирлу; они придерживались исповедания и религии османов, называемых сунни. Шах приказал собрать их всех в каком-то месте, затопляемом потоком, куда вел узкий ход, охраняемый персами; чем дальше, тем более расширялся [ход], а вокруг был высокий обрыв, и оттуда нельзя было выбраться и убежать. Шах приказал зарубить их всех – мужчин и женщин, стариков и детей – острыми мечами, даже малые дети были вырезаны и истреблены 12.

А царь шах Аббас после взятия крепости Гандзак и [101] овладения всей страной пустился в путь и пошел по направлению к Грузии, в город Тифлис. Взял он с собой оставшиеся войска и османское население, выжившее после резни в крепости. Обманул их коварными речами, внушив им /96/ суетную надежду, мол, идите вслед за моей ратью, чтобы разбойники не нанесли вам какого-либо вреда, а я выделю из своего войска охранный отряд для вас, чтобы, оберегая и заботясь [о вас], он довел вас до границы вашей страны.

И этаким обманом [шах] повел их с собой и, дойдя до Ахстефского гавара, расположился станом у реки, в ущелье, называемом Инджайским ущельем. И там он приказал персидским войскам зарубить всех оставшихся османов и разграбить скарб и имущество, [полонить] жен и детей их. И все было сделано, как повелел шах.

После этого шах Аббас, двинувшись со всей ратью своей из инджайской земли, пошел в город Тифлис. С миром вошел и с миром ушел оттуда, ибо между персами и грузинами существовало соглашение.

Выйдя из Тифлиса, шах направился в Гегамский гавар, и войско царское раскинуло там стан, а сам шах Аббас остановился в селении Мазра в доме коренного жителя того селения мелика Шахназара. И был мелик Шахназар родом из армян, и христианин по вере, ишхан славный и могущественный; он оказал шаху гостеприимство, приличествующее царю; был он другом, близким человеком царя и пользовался его уважением. Почему и царь, возвеличив, одарил его почетными и благородными одеяниями, и пожаловал ему власть мелика того гавара, и пожаловал ему и братьям его другие имения и деревни. И написал надежный номос, закрепил царской печатью и дал им, дабы вотчина эта неизменно принадлежала /97/ им и сыновьям их навеки, из поколения в поколение.

И, выступив оттуда, шах двинулся со всем войском своим и достиг Тавриза; дождался, пока наступил следующий год, который был 1056 годом нашего летосчисления (1607), затем, собрав все войска свои, пошел на Шамаху и осел под крепостью, окружив и осадив ее. И, воюя с Шамахой [102] так же, как мы рассказали о Гандже, отнял ее у османов. Войска османские уничтожил мечом, а семьи и скарб разорил и разграбил. И назначил над ними властителем Зилфигар-хана, а сам выступил с ратью своей и вернулся в Тавриз. С наступлением 1057 (1608) года шах направился в город Исфахан.

/98/ ГЛАВА 9

О том, под каким предлогом призвал шах Аббас к себе грузинских царей и коварно обманул их

Во времена правления царя народа персидского шаха Тахмаспа 13 очень усилился этот шах, стал тиранить другие народы, соседствующие с ним, завладел народом грузинским и взял заложников из царства их: от царя тифлисского, великого Симон-хана, – дочь его и ее брата, от царя кахетинского, Александра 14, – сына его, по имени Константин. Были у этого царя Александра также двое других сыновей – Давид и Георгий; эти двое оставались при отце своем Александре. А Константин, отданный заложником персидскому царю шаху Тахмаспу, остался там, и, вскормленный при /99/ нем, вырос и стал знатным человеком при царском дворе, ибо его отвратили от христианской веры [и обратили] в религию лжетворца. Умер шах Тахмасп, сын его, шах Исмаил 15, царствовал полтора года, но [вскоре] его убили. После него царствовал девять лет брат его – шах Худабенде 16. После него царствовал сын его – разоритель мира шах Аббас. И Константин этот во времена шаха Аббаса все еще здравствовал. Когда шах пришел в Тавриз, Нахичеван и Ереван и подчинил их своей власти, этот Константин находился при нем.

В дни, когда щедрый на коварные замыслы шах Аббас находился под Ереваном и сражался с османами, бывшими в Ереванской крепости, задумал он привлечь к себе и царей грузинских, поэтому послал к ним зватаями оставленных ими заложников. Одним из них был этот самый Константин, [103] которого [шах] послал зватаем к его собственному отцу, Александру. Упомянутого нами выше Ханиса Тахмасп-Кули 17, брата Атабека, [шах] послал зватаем к тифлисскому царю Георгию 18. А царь Георгий, сын великого Симон-хана, был назначен после захвата Симон-хана царем вместо него. И шах, послав зватаев к грузинским царям, напомнил им: «Коли вы верны прежним обязательствам, которые предки наши, договорившись, приняли, то должны потрудиться и прийти на помощь нам, ибо мы сражаемся с врагом».

А цари грузинские были /100/ смущены этим, они не хотели выступать. После долгих размышлений и соображений они обещали выступить, но не добровольно или же по неведению, а просто потому, что не было у них иного выхода. Ибо они не были независимы, чтобы суметь противостоять османам и персам, а были немощны и бессильны, посему и вынуждены были подпасть под власть одного из них. Раньше, во времена шаха Тахмаспа, они находились под владычеством персов; позже османский сардар Лала-паша пришел, захватил грузинские города, построил в них крепости, расположил в крепостях янычаров и вынудил Симон-хана к бегству. Затем другой османский военачальник, Джафар-паша, пришел, захватил Симон-хана и отправил его к хондкару в Константинополь, и там Симон-хана и внука его убили 19. И по этой причине грузины оказались независимыми. И вот [теперь] шах требует от них признания покорности из-за заключенного прежде, во времена предков их, договора. И они задумали удовлетворить желание [шаха], но не из-за договора, или по неведению, или же доброй воле своей, а потому, что не было у них иного выхода, [они боялись], как бы шах, окончив войну с османами, не повернул бы на грузин. [Они решили] задобрить шаха, дабы жить в мире; и не ведали они, что в дальнейшем его рукою будут истреблены и погублены и сами они, и народ их.

Итак, оба царя грузинских – Александр и Георгий – прибыли в Ереван повидать шаха. А шах с присущей ему /101/ хитростью с великой любовью и почтением принял их, одарил, воздал почести, чтобы доставить удовольствие им и [всем] [104] взирающим на него, и с миром продержал их, пока не взял крепость Ереванскую.

А затем благодаря колдовству и чародейскому искусству своему напоил каким-то смертоносным зельем царя Георгия, чтобы тот спустя несколько дней умер. Некоторое время царь Георгий даже не подозревал о коварном поступке шаха по отношению к нему. Вслед за этими событиями шах любезно, с подарками отпустил Георгия домой. И он, выехав из Еревана, направился в свой город Тифлис и, прожив несколько дней, умер в соответствии с действиями и желанием шаха. А народ и князья тамошние посадили на место Георгия сына его, Луарсаба 20, в отроческом возрасте. И так, в результате действий шаха окончились дни царя Георгия.

А царя Александра шах задержал у себя и не отпустил; взяв его с собой, заставлял его скитаться здесь и там, требовал от него заложников. Поэтому Александр, отчаявшись, поневоле привел внука своего Теймураза 20а, еще ребенка, и отдал его в залог шаху. И тогда шах позволил ему уехать. Александр, отпущенный шахом, отправился восвояси, а внук его, Теймураз, остался при шахском дворе. И был этот Теймураз сыном Давида, сына Александра.

/102/ ГЛАВА 10

Еще один рассказ о предательстве шаха Аббаса, совершенном им по отношению к грузинскому царю

Вышеупомянутый царь Кахетии Александр отдал свое царство по собственной воле сыну своему Давиду, и Давид управлял царством. А другой сын Александра, Георгий, разгневался и убил своего брата Давида, чтобы самому стать царем. Но отец их, Александр, был еще жив и не отдал царства Георгию, а сам занял [престол] и правил царством.

В это время коварный, [поднаторевший] на злых уловках шах Аббас задумал новые способы ниспровержения христиан [105] и возбуждения раздора в их царстве. Призвал он пред очи свои вышеупомянутого вероотступника Константина, сына Александра, находившегося при нем, и заговорил, к его радости, с ним по душам, соответственно желаниям его, и сказал ему: «Возьми с собой /103/ сколько нужно воинов из нашего войска – я их предоставляю тебе – и возвращайся к себе на родину, найди способ убить отца своего Александра и брата Георгия, с тем чтобы стать царем вместо отца своего и править царством отцов своих. Но пока как при наших, так и там, среди грузин, не говори о причине отъезда: мол, еду на родину, чтобы там остаться, а отговаривайся следующей мнимой причиной и тверди об этом каждому: мол, посылает меня шах с этим войском в поход на Шамаху, чтобы взять ее. А по прибытии на родину ты сделаешь то, что тебе удастся: убьешь отца и брата своего или же возьмешь Шамаху».

И вот, получив такое поручение, змея подколодная (Константин), выступив с войском, направился в Кахетию, к отцу своему Александру. Но в тот раз он не смог осуществить своих козней, ибо при виде неправедных дел его подозрение запало в душу грузин, и посему он в то время скрыл сокровенную тайну души своей. И чтобы показать себя прямым и бесхитростным и угодить грузинам, он взял с собой из грузин-ратников отца большое войско и, выступив, пошел на Шамаху. А грузины очень хотели погибели его, поэтому во время сражения воздерживались и не сражались самоотверженно, [надеясь], что в этом сражении придет к нему погибель от руки османов. А коварный Константин понял в глубине души положение вещей и знал также, что с персидскими войсками не сможет победить войска османов, и покуда войска сражались /104/ с османами, бросил, оставил поле боя и убежал прямо в Персию, явился к шаху. И османы, окружив оставшиеся войска персидские, дотла уничтожили их, разграбили все добро его (Константина).

Шах вторично дал Константину войско – около 30 тысяч [человек] – и вторично послал его на родину с тем же намерением. И когда Константин достиг родины своей, притворился, будто сожалеет о вероотступничестве и хочет снова вернуться [106] [в лоно] христианства, поэтому, как человек благочестивый, от всего сердца пожелал постранствовать по церквам и монастырям грузинским. И таким образом он собрал множество церковной утвари, крестов, сосудов, кадильниц и другого, что пожелал, а затем всю утварь уничтожил и раздарил [в качестве] жалованья персидским войскам, пришедшим вместе с ним. Увидев это, грузины были глубоко уязвлены в сердце и хотели сейчас же лишить его жизни и, посоветовавшись с отцом его Александром, [решили] убить его, но Александр откладывал это дело и все еще размышлял об исходе выполнения [задуманного]. И пока Александр раздумывал, этот замысел стал известен Константину, и Константин поспешил предупредить их и убил отца своего Александра и брата своего Георгия, захватил власть в свои руки и завладел страной.

После этого Константин снова собрал рать свою и [рать] страны народа грузинского и, выступив с ними, пошел на город Шамаху. Когда прошли путь нескольких дней, грузинские войска, сговорившиеся по пути, напали на Константина и, разрубив его на части, /105/ растерзали и искоренили зло со света. А пришедшие вместе с Константином войска персидские, разгневанные этим, хотели начать войну с грузинскими войсками. [Тогда] грузинские воины показали письменную грамоту, якобы посланную шахом к ним, [с приказом] сделать это; тем самым грузины ответили, мол, сделано это по приказу шаха. И потому сторона персидская притихла и не стала воевать, и, расставшись друг с другом и рассеявшись, [они] пошли восвояси к своему народу. И было первое и второе нашествие и гибель Константина в 1054 году нашего летосчисления [1605].

Власть в Кахетинском царстве взяла в свои руки невестка Александра, жена Давида, и [случилось] это по двум причинам. Во-первых, потому, что так пожелала знать страны, ибо была она женой Давида, которому Александр поручил царство [свое]. И, во-вторых, потому, что она была матерью Теймураза, оставшегося наследником царства; и должна была она хранить как завет царство сына своего Теймураза, [107] все еще находившегося в качестве заложника при шахе. Как мы выше отметили, после взятия крепости Ганджи шах послал Теймураза в Кахетию и он, приехав, царствовал вместо предков своих.

А причина, по которой послали Теймураза в Кахетию, следующая: когда шах Аббас всяческими уловками дал убить деда Теймураза с тремя сыновьями их же (грузин) руками, осталось место их незанятым, наследником же престола был Теймураз, пребывавший заложником при шахе, поэтому [шах] и послал его. А также потому, что шах прекрасно знал, что, если он пошлет властителем Кахетии [кого-либо] из персов, знать кахетинская [его] не примет, а посему он послал Теймураза.

/106/ ГЛАВА 11

История и причины разорения страны грузин и смерти царя их, Луарсаба, от руки шаха Аббаса первого

Когда грузинский царь Георгий вернулся из Еревана в Тифлис, он [долго] не прожил, а вскоре умер, поскольку, как мы выше рассказали, шах Аббас отравил его. И князья грузинские определили на его место царем сына его в отроческом возрасте. И имя его было Луарсаб.

И случилось так, что по приказу этого царя Луарсаба в городе Тифлисе был назначен на должность моурава 21 (который нынче называется даругой) некий муж; и был муж, назначенный моуравом, велеречив и проницателен, сведущ в своем деле, а также исполин по росту и весьма храбрый. Был он воинственный и непобедимый /107/ ратник: к какой бы стороне ни присоединялся – побеждал другую, противную сторону. И, скосив полчища противников, подобно траве, покрывал ими поле [брани]. Храбрость его в дальнейшем много раз будет упоминаться, и оттуда ты узнаешь правду. Этот самый Моурав не был благородного происхождения и не был сыном [108] князя или же [отпрыском] знатного рода, а [был он выходец] из простого и низкого рода, который народ грузинский называет глехи. Была у этого Моурава сестра – юная дева, прелестная и красивая, пригожая и статная, стройная и высокая.

Царь Луарсаб рос и достиг пятнадцатилетнего возраста, [немного] более или менее шестнадцати лет; [возраста], когда пробуждаются желания и волнения и властвуют, подчиняя себе все.

В эту пору царю Луарсабу понравилась сестра Моурава: он полюбил ее исступленной страстью и тайно с нею развлекался; но они не совокуплялись, а были девственны оба – и Луарсаб и девушка. И хотя это дело некоторое время оставалось тайной – потом открылось, ибо, как велит господь, «нет ничего сокровенного, что не открылось бы» (Матф., 10, 26). Позже весть об этом достигла ушей Моурава: какие-то завистники и ненавистники Моурава, исчадия зла и возбудители гнева, упомянули об этом при Моураве и попрекали его, оттого Моурав огорчился до глубины души, со скорбью в сердце просил смерти себе и не находил ее. После долгих сетований, – а сетовал Моурав тайно – заговорил он явно и смело перед всеми /108/ и заявил, что я, мол, убью Луарсаба, ибо не могу перенести попреков, которые мне бросают в лицо, так как стал я постыдной притчей в стране. А князья и приближенные царя Луарсаба, услыхав эти слова Моурава и испугавшись, стали избегать его, ибо знали, что он может претворить в дело то, что сказал на словах. Поэтому в удобный и подходящий час смиренно и убедительно умоляли Луарсаба бросить затею эту, вовсе не подобающую царскому званию; а также [передали] ему угрозы Моурава, [которые], возможно, будут претворены в жизнь. На долгие уговоры своих друзей Луарсаб ответил: «Не могу я отказаться от этой девы, ибо люблю ее всей душой, но раз вы так говорите и так как вы сами прекрасно знаете, что у меня не было жены,  [109] а у нее – мужа, то сосватайте ее, как полагается по закону, мне в жены, обручите нас, сыграйте свадьбу, тогда недовольство оставит вас».

Князья, а также и сам Моурав согласились с этим предложением Луарсаба и, обрадовавшись, воздали хвалу господу за то, что он устранил ссору. И на основании этих слов сосватали девушку в жены Луарсабу. А брат девушки, Моурав, очень обрадовался этому и был признателен Луарсабу, называл себя рабом и слугой его, дескать, «себя и жизнь свою отдам за дело и повеления его, так как он не только не презрел безродность мою – ведь меня называли сыном глеха, но так благоволит ко мне, что сестру мою берет в жены и царицы себе».

А упрямому, высокомерному и гордому племени грузинскому, /109/ которое считается с родословной и происхождением предков и расследует [их], не понравилось это. Женам князей, вельмож и тавадов, бывшим прежде дочерьми дворян, а ныне – женами и матерями князей, а вместе с ними и кое-каким мужчинам вовсе не понравилось [это], и они не согласились на [этот брак]. Знатные женщины говорили своим мужьям и сыновьям: «Ужели подобает нам, дочерям таких-то дворян и женам и матерям таких-то князей, пойти на поклон и поздравлять ту, кто является дочерью какого-то глеха – крестьянина. И если убедите царя отказаться от этого намерения и взять себе жену из дочерей царских – хорошо, а если нет – мы не желаем идти на поклон и [приносить] поздравления какой-то дочери глеха, ибо нам это трудно; и если хотите – откажитесь от нас, жен своих, и берите других жен». Эти смятение и раздор, крамола великая и непримиримая в народе грузинском продолжались много дней. И как ни старалась группа сторонников, не могла убедить группу противников, потому, будучи в затруднении, сторонники мира поклонились в ноги Луарсабу, умоляли его как-нибудь мирно разрешить [спор]. А царь был тоже в затруднении и сказал им: «[Делайте] как знаете». Князья послали [людей] в страну [князей] Дадиани 22 и сосватали дочь царя Дадиани в жены Луарсабу. Поэтому Луарсаб отказался от сестры Моурава. [110]

В Моурава и без того прежде вселен был демон, а нынче этот демон, вселившись в Моурава, присоединил к себе семерых, еще более злых демонов. И эти последние были злее /110/ первого. Поэтому он ржал, как конь боевой, рыкал, как лев, как дракон огнедышащий, изрыгал [пламя] на Луарсаба и хотел убить его по двум причинам: во-первых, из-за прежнего позора сестры своей, и, во-вторых, из-за последнего унижения ее. И так он всячески старался найти способ убить Луарсаба.

А приближенные – князья и сострадатели-доброжелатели – берегли, блюли Луарсаба и предупреждали его, чтобы он остерегался Моурава. А также увещевали его убить Моурава. И вот князья и Луарсаб порешили меж собой убить Моурава. С этим намерением как-то во время пьяного веселья сильно подпоили Моурава, дабы хоть немного обессилить его, чтобы легче было убить. Когда наступил [назначенный] час, царь вышел вон; те из князей, что знали, тоже вышли по одному и позвали к Луарсабу какого-то палача, чтобы Луарсаб приказал ему войти и убить Моурава. Когда [Луарсаб] говорил с палачом, один из слуг Моурава – скороход, идущий впереди него, которого называют шатром, – услышал; подобно птице, влетел он в покои, где находился Моурав, и сказал ему: «Вот идут убить тебя, ибо так повелел царь».

И когда Моурав услышал это, от сильного страха хмель покинул его, будто он вовсе и не был никогда пьян. Сидел он тогда распоясанный, с непокрытой головой, и в спешке, как был, босой и распоясанный, с непокрытой головой, вскочив с места, ринулся в конюшню царскую /111/ (ибо находилась она близко), где стояли связанными дворцовые кони. И так как Моурав по собственному опыту знал, который из коней был быстрее и стремительнее [всех], бросил узду в рот коню, там же в конюшне сел на него и с одной лишь уздечкой, без седла, боясь, как бы, поймав, не убили его, вскочил на коня, вылетел из конюшни и, ослабив уздечку, пришпорил коня, чтобы тот ускакал вместе с ним. А крылатый конь тот, как птица поднебесная, ускакал вместе с ним, будто шел он не по земле, а по воздуху. И хотя многие из воинов Луарсаба [111] вскочили на коней и бросились в погоню, никому из них не удалось настигнуть [Моурава], за исключением двоих. А Моурав убедил их остановиться и обождать минуту; когда преследователи остановились, Моурав начал молить их оставить его и позволить уйти, и столько уговаривал он, пока не заронил жалость и милосердие в их душу, и они, [вместо того чтобы] схватить, отпустили его. И он направился в город Тифлис; ночью вошел [в город] и той же ночью вышел, взяв с собой какого-то толмача, ибо сам он не знал иноплеменного языка. Отправился в Ахстефский гавар к султану Казаха, правившему в этом гаваре, рассказал ему обо всех событиях и попросил переправить его к шаху Аббасу. И они, полные неописуемой радости, снарядили множество своих людей и, пустившись в путь, привели к шаху, который находился в то время в местечке, называемом Кызлагач, что в области Шамахинской.

И казахские воины привели Моурава, представили шаху Аббасу. Шах заговорил с Моуравом, спросил его, кто он, откуда и почему /112/ [приехал к нему], и Моурав на все вопросы отвечал как и следовало. И сказал: «Если примешь меня под покровительство твоего величества, на службу к себе, во многих делах и вещах я окажусь полезным тебе». Шах с войском своим пробыл там некоторое время, а затем, двинувшись оттуда к Исфахану, взял с собой и Моурава, и, медленно продвигаясь вперед, достигли они Исфахана. И шах, как только улучал минуту, говорил с Моуравом и справлялся у него о состоянии страны и народа грузинского, о мощи страны и мудрости царей и князей, о количестве населения и храбрости войск и обо всем ином, о чем желал. И так жили они в Исфахане. Прошел тот год, и наступил второй год, и сказал шах Моураву: «Прошло уже много дней, какой же мы придумаем повод, чтобы по этому поводу, собрав войско, выступить против народа грузинского?».

Моурав всячески хотел отомстить Луарсабу за обесчещение и унижение сестры; и по какой причине сам он явился сюда, соответственно этому и заговорил. Он поклонился шаху Аббасу и сказал: «Есть у Луарсаба сестра-принцесса, юная [112] дева, прелестная и красивая, достойная во всех отношениях; она достойна, чтобы владел ею никто иной, кроме тебя, господин мой государь; так посватай ее в жены себе, а когда приедет сюда дева эта, потребуй также и мать ее, [будто] ради девушки; и когда приедет мать – задержи ее здесь из-за девушки; [при помощи] их тебе нетрудно будет захватить Луарсаба и убить. Итак, /113/ если замысел сей осуществится так – хорошо, это удобно и легко, а если не послушают и не отдадут тебе девушку, тогда отказ их будет для тебя поводом выступления против них».

А непременный угодник сатаны, этот второй Сабюрос, шах Аббас, получив такой совет от Моурава, написал Луарсабу и матери его послание, полное любви и почтения, относительно сестры Луарсаба, содержащее на словах жизнь, а на деле – призыв к смерти. И суть послания была следующая:

«Мы искренне желаем, чтобы наше и ваше царства были твердыми и непоколебимыми во имя любви и согласия двух народов – персидского и грузинского; и управление всеми князьями и землями в этой части поручим вам, чтобы вы пеклись и правили как царь в северной части, а мы будем печься обо всех иных частях. И символом и причиной этого соглашения будет то, что деву – дочь свою вы приведете ко мне. Во-первых, чтобы она стала символом исполнения этого дела и союзом, связующим два народа, во-вторых, чтобы стала она царицей и государыней всего народа арийского». И вот письмо, написанное по такому образцу, [шах] послал в страну грузин, в город Тифлис, Луарсабу и его матери.

Когда [последние] прочли послание это, поняли, что содержание письма – предательство по наущению и вражде Моурава. Они не пожелали ни сами явиться, ни девушку отдать. И ответила /114/ мать Луарсаба: «Когда ты был в сражении под Ереваном, то призвал нас к себе по дружбе, и мы с открытой душой пришли к тебе, как к искреннему другу и царю, а ты поступил с нами по-вражески, ибо отравил зельем мужа моего и опозорил меня; и теперь мы, увидевши подобные деяния твои, как решимся еще раз приехать к тебе? И если ты, как говоришь, действительно желаешь укрепления [113] [союза] и спокойствия нашего – не притесняй нас, не тревожь и не нарушай спокойствия нашего, оставь нас в покое, ибо этого маленького княжества нашего нам достаточно для удовлетворения наших потребностей; будь здоров».

Ответ этот был доставлен шаху Аббасу, пока тот еще находился в Исфахане, где они с Моуравом целыми днями размышляли и обдумывали [способы] разорения страны грузин и низвержения царства их. Повеление, написанное шахом раньше, он дважды и трижды повторил и послал Луарсабу и матери его, дабы заполучить Луарсаба, мать [его] или сестру. Но ему это не удалось.

После того как посланники трижды отправлялись и возвращались и когда [Луарсаб, сестра его и мать] не явились, шах обратился к стране грузин и, собрав войско свое, двинулся из Исфахана, имея при себе советником коварного и всеразрушающего Моурава. Выступив из Исфахана, двигаясь спокойно и медленно, они достигли земли Карабахской, города Ганджи, и, расположившись там, переждали лето. И говорил шах Моураву: «Уже прошло много времени, когда же /115/ ты поведешь нас в Грузию?» И отвечал Моурав: «Потерпи еще, ибо сейчас не время; а когда наступит время, я сам напомню тебе и мы направимся туда». Моурав говорил, что не время, дабы лето прошло, наступила зима и деревья в лесах оголились, чтобы войскам персидским легко было бы продвигаться на конях и войти в страну грузин. А также чтобы убежавшее, укрывшееся и укрепившееся в твердынях, пещерах и труднодоступных местах страны население грузинское, [вынуждаемое] суровым зимним морозом и снегом, изнуренное голодом и иными нуждами, будучи не в состоянии терпеть холод и оставаться в укреплениях, вернулось бы на свои [прежние] места жительства, удобные для передвижения коней, дабы легко было персидским войскам – захватчикам и разрушителям – продвигаться на конях и грабить их. И в конце концов все претворилось в жизнь так, как он заранее задумал.

А грузины, услыхав о походе шаха к ним, стали искать [114] выхода из положения и решили заключить союз между двумя царями – Луарсабом, владетелем Тифлиса и Картлии, и Теймуразом, владетелем Кахетии и Греми, – чтобы они, взаимно помогая друг другу, сумели бы противостоять персам. Поэтому Луарсаб и приближенные его послали в Кахетию и пригласили Теймураза в Тифлис для [заключения] соглашения. А Теймураз, много раз испытавший вред разъединения и разлада и неоднократно познавший горе и вражду, причиненные персами, желал союза всем сердцем. Поэтому, собравшись, приехал он в Тифлис. Приезд его был /116/ радостью несказанной для Луарсаба и его приближенных. И дали они обет, [и заключили] соглашение быть единодушными и дружными, жертвовать собой друг ради друга и умереть во имя Христа.

В те дни, когда Теймураз прибыл в Тифлис, лазутчики шаха, вернувшись, сообщили шаху Аббасу весть о том, что слышали и видели. И добровольный угодник падшего Люцифера – шах Аббас, воодушевленный последним, задумал новые способы разрушения и раздора в христианском царстве. Поэтому, пока он находился вместе с войском своим в городе Гандже, начал и отсюда посылать письма, [полные] лести и обмана. Как раньше из Исфахана, так сейчас отсюда [писал письма], которые содержали на словах привет, любовь и мир, а на деле – лесть, обман и коварство, чтобы заполучить хотя бы одного из троих: Луарсаба, мать его или сестру. Но не смог.

И новый замысел его был таков: чтобы вместе с грамотой повеления, которую он открыто посылал, написать еще тайные письма отдельно Луарсабу и Теймуразу с сокровенными и коварными намерениями. Луарсабу он писал, мол, «не доверяй Теймуразу и не соглашайся с ним, ибо он твой враг и хочет [под покровом] дружбы обмануть и убить тебя и овладеть страной твоей, – таково его намерение, сообщенное мне. Ты сам, пока он не убил тебя, поторопись убить его, дабы владеть и своей и его страной, а я тебе помогу, если тебе понадобятся войска или деньги, ибо я согласен, /117/ чтобы ты овладел страной его». Точно такое же [письмо] по тому [115] же образцу написал он Теймуразу тайно от Луарсаба: «Убей Луарсаба и ты будешь владеть обеими странами». Трижды посылал он им эти послания – и тайные и явные. Но Луарсаб и мать его ни сами не пошли, ни девушку не отправили.

Тайные послания друг о друге Теймураз и Луарсаб, спрятав, держали при себе, стараясь узнать, где правда и где ложь. И благодаря попечению бога оба царя сообщили эту тайну друг другу, а также показали письма, посланные им шахом. Увидев [письма], они доподлинно узнали о вражде шаха к ним. И вместо вражды утвердили нерушимую любовь и нерасторжимую дружбу между собой. И Луарсаб, так как прежняя жена Теймураза умерла, отдал ему в жены свою сестру, которой домогался шах. Сыграли там же свадьбу Теймураза и сестры Луарсаба, чье имя было Пари 23. После свадьбы Теймураз и Луарсаб отправились в Мцхету 24, [где находится] престол и патриархия их, и [там] вторично поклялись жить в мире и согласии и воевать с персами.

После того как произошло все это, посланцы персидские, прибывшие открыто, и лазутчики, [прибывшие] тайно, уехав, рассказали шаху, и тот был глубоко уязвлен, ибо столько раз он просил [дать ему] эту девушку и пришел с таким большим войском ради нее – ему ее не отдали, а отдали Теймуразу. /118/ Призвал он Моурава и говорит ему: «Ты привел меня со всем войском сюда, а девушку, о которой ты говорил, отдали, как видишь, не мне, а врагу моему, который едва ли сравнится с моими слугами. Тем самым ты сделал меня шутом и посмешищем перед всем миром и, если не введешь меня в страну грузин и не завоюешь для меня страну их, так и знай – в живых не останешься, а тело твое будет разрублено на части». И Моурав ответил: «Если я не поведу тебя в ту страну, ты так и сделаешь, а что ты сделаешь, если поведу?» И говорит ему шах: «Ты станешь настоящим главой всех моих советников и знатных нахараров и будешь предпочитаемым и самым главным над ними».

По совету Моурава ждали до декабря месяца, до Великих праздников 25, пока наступила зимняя пора, закрепчал [116] мороз и выпавший снег покрыл вершины гор и [перекрыл] пути побега. И скрывавшиеся в укреплениях люди, вынуждаемые холодом, спустились в деревни и села; листья с деревьев опали, так что все вокруг стало хорошо просматриваться. Тогда Моурав сказал шаху: «Вот теперь пойдем в страну грузин, ибо уже пора». И, двинувшись из города Гандзака, пришли они на границу Кахетии, страны Теймураза. Дорога, ведшая в Кахетию, шла по ущелью, лишь переправившись через которое можно было вступить в страну, и было оно узким, тесным и труднопроходимым, а по обе стороны ущелья – высокие и каменистые скалы, кустарники и густые леса, через которые ни человек, ни конь не могли /119/ пройти. Теймураз и Луарсаб с большим войском прибыли, заняли выход из ущелья и возвели прочные стены из камня и дерева, а [за оградой] подготовили место для сражения, откуда они, оставаясь внутри, сражались бы с врагами, находящимися за [стеной].

Персидское же войско расположилось в открытой местности напротив ущелья. Как только [персы] увидели, что грузины заняли проход, их охватило отчаяние и смятение. И шах снова призвал Моурава и стал угрожать ему смертью, но Моурав и сам не знал, что делать. Спустя два дня Моурав сказал шаху: «Подумав, я нашел в одном месте дорогу, но она проходит на расстоянии двухдневного пути отсюда, и нужны [еще] люди с топорами, лопатами и молотами, чтобы вырубить лес и превратить труднопроходимые места в легкопроходимые». Шах, как только услышал это, возликовал и приказал войскам своим взять множество топоров, лопат и иных орудий, пойти куда нужно и прорубить дорогу; и они, отправившись, вырубили лес, сделали удобными труднопроходимые места и открыли дорогу и, прибыв, сообщили шаху, мол, выполнено то, что ты приказал. И шах приказал рати своей, чтобы, как до этого составлены, разбиты и воздвигнуты были шатры, [где находились] верблюды и тягловый скот, орту-базарчи и все остальное, все так и осталось бы на своих местах, дабы грузины думали, что персидские войска все еще находятся там. [117]

Лишь боевые части персидские (В тексте *** т.е. части непосредственно участвовавшие в сражении; меж тем как обоз, шатры, животные и т.д. остались на месте) со своим военным снаряжением и конями должны были, снявшись, неслышно и тайно продвинуться и по открытой дороге вступить в Кахетию. Ратные войска персидские выступили /120/ и, продвигаясь по вновь открытой дороге, вступили в страну Теймураза, добрались до деревень и сел и стали безжалостно избивать грузинское население. А Теймураз и Луарсаб, находившиеся вместе с войском грузинским у входа в ущелье, не знали о действиях персов, пока неожиданно не увидели человека, раненного, окровавленного с головы до ног, который, спасаясь от персов, явился [в качестве] скорбного вестника, [чтобы сообщить] о нашествии персов и вступлении их в Грузию. Услышав это, Теймураз, Луарсаб и все, кто был с ними, опешили и не могли ничего предпринять: ни увезти имущество и пожитки, ни сделать что-либо иное. Каждый из них, взяв с собой семью свою и самых близких, еле-еле успев оседлать по одной лошади, в панике и тревоге спешили убежать, дабы не попасть в руки персов. Вот по этой причине Теймураз и Луарсаб, убежав оттуда, попали в Тифлис и оттуда – в Гори, но и там они не смогли остаться, а по Колбайской дороге перешли гору Кавказ, т. е. Эальбуз, и направились в страну Пашиачух. Ибо мать Луарсаба была дочерью пашиачухского царя, поэтому Теймураз с женой своей и Луарсаб с матерью своей и другие [члены] семей их, убежав в Пашиачух, спаслись от персов.

Войска персидские, пришедшие с другой стороны, вошли в страну Теймураза, дошли до входа в закрытое грузинами ущелье, разрушили ограду и открыли широкую и просторную дорогу, по которой прошла персидская рать и вошла в страну Теймураза, /121/ расположилась там станом, пробыла дней пятьдесят и не выходила из страны. И что натворили они в течение дней, проведенных там, – ни уста не в состоянии рассказать, ни язык – выговорить, ты сам представь себе и [118] пойми. Сколько невинных людей из христиан было заколото мечами и ранено либо вовсе убито! Невинных угнали в плен и обесчестили, [их] имущество и добро разграбили, а строения подожгли, предали огню и разрушили и церкви разорили, ниспровергли святые алтари и святые Знамения крестов. И пленных держали у себя в стране и мучили их холодом и наготой, голодом и жаждой и многими другими способами.

Шах Аббас, вступив в Кахетию, увидел, что Теймураз и Луарсаб убежали, а страна и народ остались в его руках. Тогда он, искушенный в коварных помыслах, пустил в ход новые всеразрушающие козни: приказал послать во все гавары и селения Кахетии глашатаев, чтобы они разъезжали в течение многих дней и громогласно возвещали, мол: «[Таков] приказ могущественного, миролюбивого и миросозидающего государя шаха Аббаса, чтобы все население Кахетии – как князья, так и всадники, ремесленники, простой люд и все, кто, уйдя, укрепился в горах и лесах, в крепостях и иных твердынях, – вернулось и пришло на свои места, в свои обиталища; пребывало в мире, и не страшилось, не боялось войска персидского, ибо царь приказал им не притеснять и не обижать никого из обитателей страны, покорных шаху, тех, что стали шахисеванами; чтобы не было [нанесено] им /122/ никакого вреда и чтобы пребывали они в мире. А против тех, кто, упорствуя, не повинуется приказу царя, царь пошлет многочисленные войска, которые, захватив, разорят укрепления их, самих их убьют, семьи захватят в плен, имущество разграбят. Итак, выходите из укреплений и покоритесь, станьте шахисеванами и пребывайте в мире. И кто из князей и знатных людей раньше придет, тем царь дарует славу, почет, множество подарков и княжеский сан».

А жители Кахетии, услыхав слова, которые объявляли глашатаи, одни, обманувшись, поверили, пришли и стали шахисеванами, другие в страхе перед смертью и пленением пришли и стали шахисеванами, третьи пришли и стали шахисеванами, так как много дней пробыли там, в стране персов, и уже отчаялись. А иные, увидев, что [персы] захватывают одну крепость за другой, вырезают и полонят обитателей [119] крепостей, испугались и ужаснулись, как бы и с ними не случилось то же самое, поэтому вышли из укреплений, пришли и стали шахисеванами.

И еще шах приказал, чтобы тех, кто стал шахисеванами, поселили повсюду в селениях и [иных] местах и беседовали с ними, ободряя и утешая великой добротой, и чтобы персы записали на бумаге имена мужчин и женщин, сыновей и дочерей и всех [членов] семей их и хранили при себе. А также повсюду приставили к ним стражу из воинов персидских, /123/ чтобы никто из них не убежал бы никуда. Но их самих обманывали и говорили: «Приставили к вам стражу, чтобы никто из персов вас не притеснял или не разграбил имущество ваше». И со всеми теми, кто пришел и стал шахисеваном, поступали так, как мы рассказали.

Что же касается тех, что не пришли, а остались в своих укреплениях, – персы выступили против их укреплений и много дней подряд всячески воевали с ними, пока, победив, не захватили и, предав мечу, не стали безжалостно убивать, будто, по свидетельству господа, считали это благоговением перед богом (В тексте *** . Очевидно, имеется в виду следующее место из Библии "...благоволение к богу-начало разумения (Притчи Соломоновы I, 7)). Затем разграбили их, разорили имущество и скарб, заполонили оставшихся жен и детей, привели их в свой стан. И, как я уже сказал, после пятидесятидневного их пребывания [там] не осталось ни одного незанятого укрепления либо места, которое не разорили; они опустошили дотла и осквернили изобильные, плодородные и густонаселенные земли Кахетии и Греми.

Шах приказал утварь, кресты и священные чаши, Евангелия, ладанницы, ризы и иные сосуды и святыни церквей Кахетии и Греми, великолепные и драгоценные, искусно украшенные благородными каменьями и жемчугами, не уничтожать, а повезти в город Исфахан и сдать в царскую казну. И по сей день остается все это там, в казне, о чем свидетельствуют многие из наших армян, видевшие эти святыни. [120] И еще увезли туда вместе с другими святынями и нешитую одежду Христову, /124/ что находится [поныне] в той же казне города Исфахана, и до сих пор перед ней ставят лампаду. Нам рассказывали об этом [люди], которые видели своими глазами, и им можно доверять.

После неоднократных грабежей страны той шах, двинувшись оттуда и подойдя к границе между двумя странами – Кахетией и Картлией, обосновался там. И приказал своим войскам не притеснять и не обижать никого из жителей Картлии, а если войскам персидским понадобится что-либо или будет нужда в людях и скоте – пусть приобретают это за деньги у жителей гавара и платят цену соответственно желанию продавца. А еще приказал шах выйти глашатаям и разъезжать по всем гаварам Картлии, кричать и возвещать, мол: «Великий и миросозидающий царь шах Аббас повелел, чтобы Картлия со всем своим населением – князьями и простым людом – жила в мире и спокойствии, а все, кто поднялись в крепости и укрепления в страхе перед войсками персидскими, пусть отныне не боятся и не опасаются ничего, а пусть спускаются в свои жилища и пребывают при деле своем и занятиях, и да будет любовь, и мир, и общение между народами персидским и грузинским. И так как Картлию я признаю своей страной, то ради себя и ради царя Луарсаба я не разорю ее, ибо его считаю сыном, братом и другом своим. И как только он вернется, я верну ему родину, а сам отправлюсь восвояси. Так вот, коли пожелает царь Луарсаб и придет – так и сделаю, а если не придет – вот Моурав, он родом из Картлии и [выходец] из народа грузинского, и сейчас он при нас. Картлию я отдам Моураву, а сам вернусь к себе в страну».

/125/ И еще шах поручил Моураву послать и своих слуг во все концы страны, чтобы и они то же самое говорили всем жителям гаваров, дабы убедить их. Внушив суетную и коварную надежду, он обманул и Моурава, сказав: «Придет Луарсаб или не придет – власть в Картлии я вручу тебе». [Он велел] и слугам Моурава то же самое говорить в народе. И так ложными и коварными речами были обмануты все жители, [121] так что не войной и не беспорядками, а полюбовно и мирно уговорили всех жителей и вынудили их спуститься из укреплений и поселиться в деревнях. Откуда и восполнялись нужды стана персидского в людях и скоте, и ничего не опасались персидские войска, а пребывали в мире и спокойствии во всех отношениях.

Однако жители Картлии боялись: а вдруг Луарсаб не вернется и, мстя за это, шах прикажет войскам своим разграбить и заполонить страну, подвластную Луарсабу. То же самое говорили им и персидские воины и еще говорили: «Давайте, вы тоже запишитесь шахисеванами, чтобы вас не взяли в плен, подобно жителям Кахетии, где [лишь] те, кто записался шахисеванами, не были угнаны в плен». По этой причине многие из Картлии пришли и записались в шахисеваны. Персы записывали в списки имена тех, кто становился шахисеваном, и всего его семейства и держали [списки] при себе. И тех, кто в надежде на великое благо и мир записались шахисеванами, поселяли повсюду. /126/ И шах, пока оставался на границе между двумя странами, задумал еще одну, новую уловку: одного из своих советников, крупнейшего князя и известного нахарара по имени Сару-ходжа, назначил посланцем мира и с письмом, полным любви, послал его в Пашиачух к Луарсабу. Содержание послания было таково: «Царь арийский 26 шах Аббас с великой любовью шлет привет царю грузинскому Луарсабу; много раз мы писали тебе с любовью и высказывали дружбу свою сердечную к тебе, но ты не внимал и не верил речам нашим. Так вот на деле узнай и поверь: как видишь, страну Теймураза я разорил, а твою оставил целой и невредимой для тебя и жду твоего прибытия. Итак, не мешкая, приезжай, не слушай глупых и бестолковых увещевателей и не лишай себя царства своего, ибо нет в сердце моем злобы и коварства по отношению к тебе, так как ты никакого вреда мне не причинил. А прихода твоего я домогаюсь, так как хочу, чтобы, как при предках наших было согласие между двумя народами, так и в наше время было. Всю северную часть, что по сю сторону реки Ерасх, мы отдадим тебе, чтобы ты был главой и повелителем [122] над всеми князьями этих земель и оберегал эти земли, а мы спокойно оберегали бы другие земли и противостояли врагу. Будь здоров». Написав это письмо, отдал его Сару-ходже, а устно поручил ему [претворить в жизнь] много других дел и коварных козней, накопившихся у него в душе, дабы [тот] как-нибудь уговорил Луарсаба явиться к /127/ шаху. А Сару-ходжа, поехав в Пашиачух и представ перед Луарсабом, передал привет и письмо. Когда прочли письмо, поняли, что все слова – обман, и не поверили ему – как Луарсаб, так мать, сестра [его] и Теймураз. Хотя Сару-ходжа много дней и на все лады увещевал Луарсаба, однако они не поверили.

Спустя несколько дней они ответили на слова шаха следующим образом: «Ежели то, что ты написал, правда и ты действительно хочешь, чтобы была дружба между нами, то пусть знаком любви твоей и мира будет то, чтобы ты оставил целой и невредимой страну нашу и народ наш остался бы повсюду, а ты взамен себя оставил бы там кого-либо из своих князей, чтобы при его посредничестве мы утвердили бы любовь, согласие и союз с тобой, как ты того желаешь; а ты, покинув страну нашу, ушел бы, мы же, вернувшись, владели бы своей страной и пребывали бы в любви и согласии. Будь здоров».

После многих лукавых речей, когда увидел Сару-ходжа, что не поверили ему, он взял письмо Луарсаба, поехал к шаху и передал ему речи и твердое намерение их.

Выслушав слова ответа, шах Аббас двинулся со всей ратью и, выйдя на дорогу, ведшую в Пашиачух, выше Гори, там же, на дороге, раскинул стан. А раскинул он стан именно на этом месте, чтобы, в случае если кто-либо из грузин – князь или простолюдин – захотел бы убежать и направиться в Пашиачух, не смог бы пройти.

Шах отсюда /128/ вторично послал Сару-ходжу с предложением и письмом к Луарсабу, дабы тот, обманувшись, пришел. Но он не пришел.

И в третий раз был послан тот же Сару-ходжа к Луарсабу, но [Луарсаб] не пришел. [123]

Многократные посещения и возвращения [послов] надоели Луарсабу и его близким; в это последнее посещение они сделали нечто унизительное для Сару-ходжи, с тем чтобы шах не посылал больше посла к ним. А действия, которые были унизительными [для посла], заключались в том, что все его имущество они похитили, раздели его донага, отняли украшения и оружие, одежду и лошадей, вплоть до того, что и мула, на котором он сидел, взяли. А его отпустили пешим и наказали с большими угрозами: не ходи, мол, больше. И так Сару-ходжа вернулся опозоренный к шаху. А шах терпеливо ждал его у себя и, обдумывая, замышлял злые и коварные плутни-действия против Луарсаба и Теймураза.

Пока шах пребывал в таком смятении и не мог найти выхода из положения, в эти же дни некий муж из города Тифлиса, служитель зла и исчадие ада, движимый демонами по наущению сатаны, выйдя из Тифлиса, пришел в государев стан и спросил шаха, мол, не хочет ли твое величество, чтобы я привел Луарсаба; коли ты в самом деле хочешь и не причинишь вреда, я пойду и приведу его к тебе. И шах крайне удивился речам мужа сего и спросил его, как-де ты сумеешь привести его. А человек тот сказал: «Мы с /129/ Луарсабом – родственники: он мой крестник, и мы очень доверяем друг другу, поэтому я уверен, он поверит моим словам». Шах же при этих словах преисполнился несказанной радости, ибо то, над чем он так мучился и страдал и что не удавалось, то, чего он так долго желал и не достигал, с большой легкостью может осуществиться. И он обещал этому человеку большое богатство и множество подарков, а также [помощь] в достижении непомерной славы, если он приведет Луарсаба.

А злокозненный и коварный муж тот, ставший причиной гибели христианского царства, отправившись в Пашиачух к Луарсабу и Теймуразу, много дней говорил Луарсабу убедительные и умягчающие речи, пока не сломил твердость духа его. Но Теймураз, мать и сестра Луарсаба и все наперсники их не одобряли речей того человека, а гнушались ими, ибо доподлинно знали, что это – колдовские козни [124] шаха. Но одержимый бесом человек тот, подобно змее, совратившей Еву, внушил Луарсабу мысль явиться к шаху. Мать же Луарсаба и сестра, Теймураз и князья и все друзья плакали [горючими] слезами, горевали и говорили: «Не отдавай ты себя в руки врага своего, ибо он – враг твой, а не друг и старается погубить тебя». Теймураз говорил: «Не верь этому нечестивцу и коварному зверю, так как он старается нас погубить». Но разум Луарсаба больше склонялся к словам приспешника зла, чем к словам друзей. И так отвечал он всем: «Вот пришел шах и живет в нашей стране и просит меня заключить мир; если я не явлюсь к нему, [шах], разорив, /130/ осквернит всю страну и разрушит церкви, христиан убьет и заполонит. И всему этому буду причиной я; чем так долго терзаться от угрызений совести и быть обязанным стольким людям, не лучше ли мне явиться к шаху и вызволить всю страну, дабы не было по моей вине разорения стране? Уповая на бога, открыто пойду к нему, а что там случится со мной – смерть или жизнь, на то будет благословенная воля господня».

Так, лишившись разума, не послушался Луарсаб друзей своих, а поверил словам и клятвам шаха, выступил из Пашиачуха, чтобы поехать к шаху 27. И когда принесли шаху благую весть о прибытии его, душа его возликовала безмерно.

Когда Луарсаб приблизился к персидскому стану, шах сам со всеми князьями и ратью вышел навстречу ему. Увидев друг друга, они с любовью, радостью и большим почтением приветствовали один другого. Что же касается шаха – тот радовался в душе и сердце своем, ибо для него день этот оказался более великим, чем все дни жизни его, так как исполнилась злая воля его [и он получил то], о чем так долго мечтал. И как принято у хитрого и коварного племени персидского, а особенно у этого шаха – искусного вишапа, вначале он принял Луарсаба с большой любовью и почестями, без конца говорил ему ложные, суетные и коварные речи, соответствующие желаниям его, пока по всей стране не распространилась молва о том, что шах домогался, мол, [125] Луарсаба не по какой-либо иной причине, а из-за любви [к нему] и ради союза с ним.

Затем, двинувшись оттуда со своим войском, шах направился в Тифлис; он взял с собою и Луарсаба и обращался /131/ с ним как с равным: всегда беседовал к удовольствию его о делах, приятных ему, и выказывал себя преданным ему.

Когда Луарсаб только что сел на престол, спустя [лишь] несколько лет после этого и года за четыре или пять до нашествия шаха, случилось как-то, что во время беседы, [когда рассказывали] об истории деда Луарсаба, Симон-хана, которого османы схватили, увезли в Стамбул, убили и там похоронили, вскипела кровь Луарсаба и возмечтал он привезти останки деда своего, Симон-хана, и похоронить [его] вместе с другими предками и их родными в своем фамильном склепе. И, справившись, проведал о каких-то людях, знавших место в городе Константинополе, где похоронены были останки Симон-хана. Он сейчас же послал тех сведущих людей привезти останки Симон-хана, и те, поехав в Константинополь, выкопали останки его и привезли, доставили в Тифлис. И случилось так, что в то время, когда прибыли люди, привезшие останки Симон-хана, шах находился в Тифлисе, так что шах узнал, что привезли останки Симон-хана. И он, преисполненный мыслей и коварства сатаны, который враждебен христианам так, что алчет крови их, не довольствуясь убийством и пленением живых, стал теперь чинить вражду также и костям умерших, поэтому строго-настрого приказал тотчас же принести [останки] к нему. И когда приказ его был исполнен, он сказал: «Я воздам им больше почестей и славы, чем вам, ибо вы не знаете, каких почестей достойны цари; желаю я послать их в Имамуруз, дабы их почитали вместе с предками наших царей и повелителей». Итак, с такими колдовскими словами /132/ послал он кости Симон-хана в Персию и не позволил похоронить их на грузинской земле, и никто так и не узнал, что сделали с ними или куда их дели. И так они бесследно пропали. И за то время, пока шах находился в Грузии, он подчинил своей власти всю [126] страну. Что же касается страны Теймураза, [шах] сделал так, чтобы всем было ясно, что она находится под властью Персии, [точно] так как если бы он мечом своим ее завоевал.

С этой целью он послал воинские части из персов, которые возвели крепости в стране Теймураза, и расположил в них персидские войска. И Селим-хана, Пекар-хана и Бекдаш-хана назначил там владетелями и военачальниками, дабы они блюли в стране власть персов. Население Кахетии и Греми он истребил убийствами и пленением, а всех тех, что остались и записались шахисеванами, велел вывести за границу, погнать в Персию. И назначил на это дело князей и воинов, [имевших] при себе прежние списки и грамоты, в которых записаны были имена их.

С этими списками начали они разыскивать всех родных их и всех их вместе с семьями и имуществом стали отовсюду выселять. Всех выселенных приводили, поселяли на берегу у реки Куры, в местечке, называемом Крзен, так как там был раскинут стан; делали так, пока не выселили всех записавшихся шахисеванами. А когда было завершено выселение по спискам, подняв их оттуда, по тем же спискам и реестрам погнали в Персию и довели до города Казвина, а оттуда переселили в город Фахрабад. Когда довели до Фахрабада, кое-кого из них – грузин, /133/ армян, магометан и евреев – поселили в городе Фахрабаде, многих же поселили в деревнях и дали всем им участки для домов, садов и полей. Вот таким образом [шах] разорил страны Грузию, Кахетию, Греми, а [жителей], переселив, согнал в страну Фахрабад.

Но переселенцы в той стране не умножались, ибо они не были приспособлены к сырому и суровому, удушливому и смрадному воздуху, а также к пище и питью и образу жизни этой страны, поэтому они (переселенцы) начали гибнуть и [127] умирать, и спустя немного времени столько [народу] погибло, что едва из десятерых один остался [жив]. И те, кто остался, спустя некоторое время так изнурились и похудели, снедаемые болезнями и недугами, что не могли заняться каким-нибудь физическим трудом для поддержания жизни своей.

Кроме того, вследствие изгнания и переселения они обеднели и обнищали, продали и проели все, что было у них. Вынуждаемые бедностью, грузины подали прошение, где жаловались на нищету и голод, терпимые ими, шаху, который в те дни находился в Фахрабаде. И шах ответил им, мол, отрекитесь от своей веры, примите веру Магометову, тогда я вас ссужу имуществом большим, чтобы вы могли жить и питаться. И они, вынуждаемые голодом, выполнили приказ шаха и стали магометанами, а шах не дал им много добра, как обещал, он солгал, обманул их. Он дал каждому – будь то взрослый или малый – по одному пиастру и отпустил их восвояси.

/134/ Так вот, если кто воздает хвалу этому шаху, мол, он любил христиан, был миросозидающим [царем], государем-миротворцем, вот она – любовь его к христианам, когда весь мир христианский – Армению, Грузию – разорил и всех истребил мечом, голодом и пленом, а остальных выселил и загнал в Фахрабад и Исфахан, и они там изо дня в день истребляются разными способами. И тот, кто хочет воздать ему хвалу, пусть сначала обратит взор на дела, содеянные им над христианами, а затем уже воздает хвалу.

[Выше] мы рассказали, как шах поступил с людьми, записавшимися в шахисеваны в стране Теймураза; точно так же поступил он с людьми, записавшимися в шахисеваны в стране Луарсаба: и над ними назначил он воинов и военачальников, которые по предварительным записям и спискам, собрав отовсюду, погнали их в Персию. Однако жителей Картлии повели не в Фахрабад, а в Исфахан и поселили в нагорных селениях Исфахана, где были поселены и армяне. И ныне, в то время когда мы пишем эту историю, в 1107 (1658) году нашего летосчисления, все те грузины уже [128] отреклись от веры своей [и приняли] магометанскую религию. И так люты и бесчеловечны они к христианам, что при встречах наших с ними где-либо в пути на приветствие наше они и не отвечают, считая грехом для себя ответ на приветствие [христианина]. Более того, понося, порочат отцов и предков своих, мол, были они неверующими и неверующими умерли, и еще воссылают хвалу богу за новую веру свою, /135/ мол, вот вера, которую мы ныне получили, – истинная вера. Еще когда их только переселили в Исфахан, часть этих грузин отделили и, погнав дальше, довели до страны Шираз и страны, называемой Асупас. Эти [грузины] тоже были истреблены разными способами, а оставшиеся все обратились в нечестивую веру Магомета.

Когда шах находился еще в Тифлисе и держал при себе Луарсаба, он ликовал и, радуясь, тешился, что поймал его в тенета свои. Но огорчался из-за Теймураза, ибо не мог поймать его, и размышлял о нем на ложе Бегемота (Автор, видимо имеет в виду библейского Бегемота, см. Иов, 40, 10-19), обдумывая в глубине души, как погубить его.

И вот задумал он такую западню для него: уговорил человека и послал его в Пашиачух, показал ему все ходы замысла, поручив строго-настрого во что бы то ни стало убить Теймураза – явно или тайно. И человека того, посланного тайком убить Теймураза, отправил он скрытно от всех своих нахараров, дабы никто [об этом] не знал. И тот, поехав, добрался до Пашиачуха и несколько дней входил туда, где жил Теймураз, и выходил оттуда и, наблюдая, примечал все: дорогу и место, где ночью спал Теймураз (а место это было верхним покоем, куда поднимались и спускались по деревянным лестницам). И однажды этот человек, спрятавшись, не видимый никем, бодрствовал в ожидании всю ночь, чтобы как-нибудь улучить удобный случай и убить Теймураза. В /136/ полночь, думая, что все спят, спит также и ночная стража, то есть кешикчи, пришелец тот, не замеченный никем, тихо поднялся по деревянной лестнице в верхний покой, где спал [129] Теймураз, и увидел: в одном углу покоя спали двое в одной постели, а в другом углу спали двое других – тоже в одной постели. И те, что спали в верхнем покое в одной постели, были Теймураз и жена его, другая же постель принадлежала двум служанкам, которые, прислуживая им, спали около них в одной постели. А человек, пришедший убить Теймураза, не мог понять, который из них Теймураз, поэтому решил не убивать этой ночью и уйти, а на следующий день разузнать точно, кто из них Теймураз, и затем уже прийти, ударить его и безошибочно убить. (Мысль эту заронил в душу тому человеку бог и отвратил его [руку], дабы не убил он царя-христианина; более того, раскрыв коварную злобу шаха, осрамил его.) Вот с таким намерением человек этот вышел из покоя и стал спускаться по той деревянной лестнице, по которой поднялся, а в это время сабля, висевшая у него на поясе, задела о лестницу и зазвенела; от [этого] звона проснулся пес кешикчиев и начал лаять на него. От лая пса проснулась стража, увидела человека, окружила и схватила его; и все видевшие его ошалели от страха. Назавтра Теймураз и другие князья призвали этого человека к себе, расспросили, и он откровенно во всем признался, мол, /137/ шах подослал меня убить Теймураза.

Тогда Теймураз, вздохнув из глубины души, сказал: «Вот, братья мои, обоих сыновей моих шах, отняв у меня, взял к себе и оскопил, мать мою, увезя, бросил в глубь Персии 28, а теперь страну мою вконец разорил, весь народ мой и род угнал в плен, а я убежал один-одинешенек и живу на чужбине; и все же он, несмотря ни на что, не довольствуется этим и даже издали старается меня убить. И если он так старается убить меня, на что я могу рассчитывать, если осмелюсь поехать к нему?» И все, кто увидел содеянное [шахом] и услышал слова Теймураза, оправдали речи его. А Теймураз сжалился над тем человеком и не убил его, а отпустил идти своей дорогой. Но сам, боясь, как бы шах не задумал против него иные козни, тоже не дерзнул остаться в Пашиачухе, а выехал оттуда, отправился в страну Дадиани и ушел от шаха. [130]

Мы не в состоянии рассказать о всех подробностях злых козней, навязанных шахом стране грузин, так как это сильнее всяких слов. Целый год пробыл он со всей ратью персидской там, в Грузии, и спустя год задумал уйти из Грузии и вернуться в Персию.

Однако был шах в замешательстве и душевном смятении, [раздумывал], как бы погубить Луарсаба. Поэтому поручил нахарарам своим сказать Луарсабу, мол: «Ввиду того что благополучно с Божьей помощью пришел ты повидать шаха и установились между вами любовь и согласие, нынче для /138/ упрочения любви и мирного союза, а также потому, что так подобает, это принято, поскольку шах покидает страну твою, хорошо было бы и тебе проехать с ним в качестве сопровождающего путь трех или четырех дней до границ государства своего, а затем ты вернешься на трон свой». Сам шах тоже во время беседы сказал те же слова Луарсабу. И Луарсаб, ввиду того что, как это присуще христианам, в душе его не было лицемерия и хитрости, согласился сделать так, как велел шах. И когда шах двинулся из города Тифлиса, по предварительно поставленному им условию взял с собой и Луарсаба.

Проехав трех-четырехдневный путь, шах поручил своим нахарарам передать Луарсабу нечто новое: «Так как проехал ты путь стольких дней и это было очень хорошо, просим, чтобы ты не почел за труд проехать еще немного и доехать до города Ганджи, ибо шах задумал там, в Гандже, призвать к себе всех местных князей Шамахи и Еревана и хочет подчинить их твоей власти, а тебя – назначить правителем и главнокомандующим над всеми, дабы все, что нужно делать, они делали [лишь] по твоему приказу». Это тоже пришлось Луарсабу по душе, и он доехал с шахом до Ганджи. И там, в Гандже, когда прошло много дней и [все еще] не было видно никаких знаков того, о чем говорили нахарары шаха, более того, не видно было знаков и примет освобождения его, Луарсаб понял в [глубине] души, что с помощью уловок его вырвали из страны его и больше не /139/ отпустят на родину. Поэтому Луарсаб впал в глубокую печаль [131] и душевное смятение и хотя и думал, но никак не мог найти пути к спасению.

А многоопытный и хитроумный муж шах Аббас в коварной душе своей задумал: авось найдется удобный случай как-нибудь похитить Луарсаба ночью или днем. И в связи с этой мыслью задумал он новую уловку, которая заключалась в следующем: шах подарил Луарсабу джигу, которую вельможи надевают на голову, и была она весьма изящной и редкой, красивой и драгоценной; даря джигу, [шах] любезно велел Луарсабу, мол, чтобы всегда, когда ты будешь приходить ко мне, была она у тебя на голове. И Луарсаб так и делал всегда, когда являлся к шаху.

Спустя несколько дней шах приказал своим ворам, которых всегда держал при себе (ибо шах держал при себе множество искусных воров, для осуществления различных замыслов; вот так и нынче сделал), приказал им скрытно и тайно войти ночью в шатер Луарсаба и украсть именно ту джигу и другие вещи. Вот они и сделали [так], как подучены были шахом: украли джигу и множество вещей его. И однажды, когда Луарсаба, как всегда, призвали к шаху и когда пришел Луарсаб и сел, не было у него на голове джиги, как прежде. И, увидев это, шах, якобы ничего не зная, спросил: «Почему не надел ты джигу себе на голову?» И, услыхав, что [джигу] украли, шах, извиняясь и притворяясь другом и соболезнователем, [стал] сетовать и сожалеть. /140/ Затем, обратив речь свою к присутствовавшим там нахарарам, гневаясь и бранясь, стал угрожать им смертью и сказал: «Почему служите ему не с должной попечительностью и преданностью, столь нерадивы и беспечны, что даже воры входят в шатер к нему и воруют, а тем паче – такую великолепную и ценную вещь!» Говорил он это о джиге. И затем сказал: «Может быть, из-за вашей беспечности, придя в другой раз, воры украдут еще что-нибудь из вещей его, и будет нам опять стыдно. Снарядите сейчас же людей храбрых и благоразумных, чтобы еженощно охраняли они в качестве ночной стражи окрестности шатра его, дабы не был причинен ему малейший вред, иначе всех вас вконец уничтожу». Получив [132] такой строгий приказ, нахарары впредь учредили над ним стражу, днем и ночью исправно его стерегущую.

Шах применил такую уловку и поставил стражу над Луарсабом, дабы он не убежал. И довез его в сопровождении такой охраны до Тавриза, [затем] повез с собой в Казбин, Фахрабад, Исфахан и оттуда послал в город Шираз, чтобы держали его в заключении. И там тоже назначил над ним стражу, которая исправно его охраняла.

И случилось так, что спустя много лет прибыли послы русского царя ради [утверждения] дружбы и многих других дел 29. В те дни шах поехал в гавар Исфахана и жил на реке, называемой Авикуран, воду которой хотел он подвести к реке Исфахан и смешать с нею, ибо воды в Исфахане было мало. Множество ремесленников и /141/ рабочих работало на водном пути, и по этой причине сам шах обосновался там и жил. Послы русского царя, явившись туда, встретились с шахом и в числе многих требований выдвинули требование о Луарсабе: чтобы он был возвращен к себе и пребывал под властью шаха и в покорности ему. Лукавый в своих намерениях шах Аббас любезно выслушал эти слова и благосклонно и живо взялся исполнить просьбу их – отослать Луарсаба на родину его. И, угодив таким образом послам, проводил их восвояси.

После этого шах призвал к себе вельможу, на чьем попечении находился Луарсаб, и говорит ему: «Ну, ты, достойный умерщвления и казни, почему до сих пор оставил в живых Луарсаба? Чтобы нынче эти, явившись, требовали бы освобождения его? Так вот, если в скором времени не придешь и не принесешь вести о гибели его, будешь уничтожен вместе со всеми близкими своими». А вельможа тот, получив сей приказ, поспешно поехал в город Шираз и стал притворяться перед Луарсабом, будто прибыл с любовью и миром.

Однажды Луарсаб и князь вышли вместе прогуляться по берегу реки, в которой стали ловить рыбу. Сначала вельможа-перс взял в руки невод, чтобы, расправив, закинуть его в воду и поймать рыбу, а сам нарочно плохо расправил и закинул его криво и косо в воду, притворяясь, будто это ему [133] никак не удается. А Луарсаб, ничего не подозревая и нисколько не беспокоясь о себе, взял из рук князя невод: самому-де лучше закинуть его в реку; и пока он, нагнув голову и /142/ склонившись над неводом, расправлял его руками, князь-перс, выхватив меч, висевший у него за поясом, занес его и неожиданно ударил Луарсаба по шее. От этого удара голова Луарсаба, отделившись, отлетела и откатилась в сторону 30. И князь-перс, взяв голову Луарсаба, принес ее в местечко, называемое Авикуран, о котором мы выше говорили, в царский стан, и преподнес шаху. И шах, увидев голову и поняв, что это – голова Луарсаба, в жестокосердии своем впал в гнев и раздражение против головы, порочил, хулил и, презрительно пиная, катал ее туда и сюда. И, проведя в таком душевном раздражении много часов с головой, взял затем голову за ухо, отбросил ее прочь, и голова, покатившись, скатилась вниз, ибо место было покатое.

Вот таков был конец жизни тифлисского царя Луарсаба; таким образом злокозненный шах Аббас погубил его, а страну его захватил и подчинил своей власти.

/143/ ГЛАВА 12

История мученической смерти матери кахетинского царя Теймураза от руки того же царя шаха Аббаса

Когда царь Теймураз еще жил у себя на родине в Кахетии, мирно правил страной и повиновался персам (ибо тогда еще шах не пришел в Грузию, не вынудил к побегу царей и не разорил страну, о чем мы рассказали в предыдущей главе; Теймураз жил у себя в стране, а шах – в Персии), шах послал к Теймуразу и потребовал заложника, и тот отправил одного из своих сыновей. Шах еще раз потребовал заложника, и Теймураз послал второго сына. Шах в третий раз потребовал заложника, и Теймураз послал мать свою. Шах оскопил обоих сыновей Теймураза, дабы не родилось от них сыновей, чтобы не было наследников их царства. А мать [134] Теймураза [шах] послал в самую глубь Персии, в город Шираз, к Имам-Кули-хану, [чтобы тот] держал ее под стражей. И по этому приказу шаха Аббаса мать Теймураза, имя которой было Мариам, жила под /144/ стражей.

Спустя некоторое время она претерпела мученичество ради божественного происхождения Христа и скончалась как мученица за веру Христову от руки все того же шаха Аббаса по следующей причине. У персов жили и другие женщины из знатных родов грузинских, плененные персами, а также и сыновья их, взятые в плен персами и назначенные слугами великого государя шаха Аббаса первого, ибо из-за знатного происхождения их всегда назначали слугами, предстоящими перед царем. Однажды шах, беседуя о чем-то с этими слугами, испытывая их в беседе, сказал им: «Почему: позволяете матерям вашим пребывать в христианской вере, конец которой – погибель, и не обращаете их в веру и религию магометанские, конец которых – царствие небесное?» И слуги отвечали: «Много раз мы говорили [им], но они не обращаются [в магометанство]». Государь спросил: «Почему не обращаются?» И слуги в отчаянии, от страха не знали, какую выдумать причину или что сказать в ответ. Но кто-то из них сказал: «Не по знанию, а по неведению; когда говорим матерям своим: обратитесь в магометанство, они говорят нам: мать Теймураза – христианка, почему же нам стать магометанками?».

Коварный шах Аббас схоронил тогда в душе своей эти слова, но спустя несколько дней послал одного из князей своих, [приказав] или обратить дидопалу в магометанство, или предать ее жестокой смерти. /145/ И князь отправился в город Шираз и, став неподалеку, позвал дидопалу через дверь и, не видя ее, заговорил с нею из-за двери и сказал: «Тебе необходимо перейти в магометанство – таков приказ царя; если согласна – хорошо, а если не согласна – прими хоть на словах его, а в душе придерживайся веры своей; на глазах у людей притворяйся, будто перешла в веру Магомета, а тайком исповедуй свою веру, чтобы и нас избавить от угрызений совести из-за тебя». Такие речи произносил князь и [134] плакал, подобно палачу Ироду, идущему отрубить голову Иоанну Крестителю.

А дидопала сказала из комнаты: «Брат мой и сын мой, почему тайком говоришь со мной? Иди скажи мне [все] в лицо, ведь я – дочь царя, жена царя, мать царя и сама лично, пока сын мой не вырос, правила царством после мужа своего. Однако величие в этом мире преходяще и суетно; если государь твой [даже] станет владыкой всего сущего и даст мне все царство свое, я не отрекусь от бога моего Христа и не изменю любви, которую я питаю к нему. А ты поступай как знаешь».

Жили с дидопалой двое грузинских священников и другие слуги и служанки. Дидопала обратилась к ним и сказала: «[Даже] если меня растерзают на куски, любовь моя к Христу не ослабеет и не отрекусь от веры его, а вы выбирайте сами, что вам выгоднее». /146/ Те громко заплакали, горюя о том, что лишаются своей славной госпожи.

Затем приезжий князь долго убеждал и угрожал [дидопале], но видя твердость ее намерений, приказал разодрать ее тело железными крючьями и нанести глубокие раны. Она же воссылала хвалу богу и со слезами [на глазах] просила у господа терпения себе.

Потом накалили медный шлем и надели его ей на голову, но и это тоже не убедило ее.

После этого принесли железный заступ, которым роют землю, и, докрасна накалив заступ, положили его меж персей дидопалы – на грудь и сердце. С тем и вверила она свою благоуханную душу богу. Там же вместе с нею принял мученическую смерть один из священников, а другие рассеялись [кто куда].

Дидопала сперва велела: дескать, когда меня убьют, не выбрасывайте тело мое на обозрение простому люду. Но затем, передумав, сказала: «Когда я приму мученическую смерть за веру Христову, пусть сделают с телом моим что хотят». И когда ее убили, славные останки тела ее выбросили на съедение собакам и зверям. Но бог прославил ее небесным Знамением; поэтому находившиеся в городе франкские [136] патеры 31 выкрали останки ее, завернули половину в чистую холстину с ладаном и мирром и послали во Франкстан 32. Там они почитаются и [пользуются] большой славой. Другую половину тоже завернули в чистую холстину с ладаном и мирром и повезли в Грузию, к сыну ее Теймуразу, и он, исполненный невыразимой радости, с великой благодарностью воздавал хвалу Христу, богу нашему, /147/ за то, что он сподобил мать его мученической смерти, и сказал: «При заступничестве ее бог да сохранит царство наше непоколебимым», и с почетом отдал [останки] церкви своей. Память о ней да будет благословенна, и благодаря молитвам ее господь да помилует всех христиан. Мученичество дидопалы во славу вечно благословляемого Христа, господа нашего, имело место в 1074 году нашего летосчисления (1625). Аминь.

Комментарии

1. Кырхбулах (правильнее Кырюбулак) означает «сорок источников». Так назывался центральный магал Ереванского ханства при персах, соответствующий историческому гавару Котайк Араратской области.

2. Ованнаванк — один из замечательных армянских средневековых монастырей. Многие его строения, относящиеся к XIII и даже к более ранним векам (IV—V вв.), в несколько измененном и реставрированном виде сохранились до наших дней. Расположен в исторической области Арагацотн (ныне Аштаракский район АрмССР). По преданию, основателем монастыря Ованнаванк был Григор Лусаворич. При монастыре Ованнаванк существовала школа; сюда нередко переселялась также школа Эчмиадзинского католикосата (км. гл. 25, прим. 7).

3. Kapa-Языджи (букв. «Черный писарь») — руководитель восстания джалалиев, вспыхнувшего в конце XVI в. в анатолийских провинциях Османской империи, когда силы страны были заняты войной в Европе. Кара-Языджи (Абдалхалим) командовал ротой секбанов и был также писарем (отсюда и его прозвище). Восстание, возглавленное Кара-Языджи, по составу участников и по целям, которые они преследовали, не было однородным (см.: А. С. Тверитинова, Восстание Кара-Языджи...).

4. Кёр-оглы («Сын слепого») — один из любимейших героев многих народов Востока, друг бедняков, враг угнетателей, борец за свободу своей родины. Кёр-оглы — представитель беднейших слоев джалалиев, которые вели партизанскую войну на территории Азербайджана и Армении. Песни, сложенные Кёр-оглы, и поныне пользуются большой популярностью в Закавказье.

5. В Тексте: *** перевод Броссе: «Karh-Oghli, 1'auteur meme de beaucoup de mauvais tours, chantes par les romanciers» (см.: «Livre d'histoire...», стр. 311). И. П. Петрушевский, характеризуя Кёр-оглы, так переводит слова Аракела Даврижеци: «Кёр-оглы это тот, о котором сложено много песен, ныне распеваемых ашугами». Меж тем Аракел говорит: «Это тот Кёр-оглы, .который сложил множество песен, распеваемых ныне ашугами», т. е. сам Кёр-оглы — автор песен, до сих пор распеваемых в народе.

6. Имеется в виду Средиземное море.

7. Румелия (т. е. страна ромеев, греков) — так называлась часть Европейской Турции, включавшая древнюю Фракию и часть Македонии.

8. Бугдан, страна Бугданов,—Молдавия (см.: Г. Алишан, Каменец, поим. на стр. 130).

9. Ныне г. Феодосия в Крыму.

10. Имеется в виду Черное море.

ГЛАВА 8

11. См. гл. 6, стр. 83—88.

12. Шах Аббас I, хотя и не был фанатиком в религиозных вопросах, возобновил политику насильственного насаждения шиизма в Азербайджане, ибо видел в преследовании суннитов не столько религиозный, сколько политический смысл: сунниты рассматривались как потенциальные сторонники османов.

ГЛАВА 9

13. Тахмасп I — персидский шах (1524—1576).

14. Александр II (1574—1605) —царь грузинского Кахетинского царства, сын Левана. Царь Александр, продолжая политику своих предков [еще в начале XVI в. кахетинский царь Александр I (1476-1511) признал себя вассалом шаха Исмаила], не выходил из повиновения персидским шахам, направляя всю свою энергию на внутренние дела.

15. Шах Исмаил И, царствовал в 1576—1577 гг.

16. Шах Худабенде (1578—1587) — отец шаха Аббаса I.

17. Ханис Тахмасп-Кули — брат сохметского атабека (так назывался начиная с конца ХV1 в. один из шести крупных сановников Грузинского царства), о нем Аракел рассказывает в гл. 3, стр. 46.

18. Георгий X, сын Симон-хана, царь грузинского Картлийского царства (1601—1606).

19. См. прим. 5 к гл. 20.

20. Луарсаб II (1605 — 1604) — картлийский царь, сын царя Георгия X; был посажен на престол с согласия шаха Аббаса I в. 14-летнем возрасте.

20а. Теймураз — внук царя Александра II, сын Давида I; впоследствии он унаследовал кахетинский престол и правил с перерывами с 1606 по 1648 г. Аракел ниже подробно рассказывает о нем.

ГЛАВА 11

21. Моурав, правильнее моурави (груз.),— феодальный правитель (деревни, города, области, страны). По отношению к Георгию Саакадзе слово моурави применяется и как имя собственное. Аракел Даврижеци, уделяющий Георгию Саакадзе так много места, ни разу не упоминает его имени, как будто он и не знает его. Георгий Саакадзе, его отец и братья достигли высокого положения при дворе, хотя и не были тавадами. Они были и не глехи, как пишет Аракел, а азнауры — представители дворянского сословия, хотя и не высшего.

22. Имеется в виду Мегрелия — Колхида древних. Дадиани были владетельными князьями Мегрелии.

23. Сестру Луарсаба П звали Хорешам. Она была посватана за сына могущественного арагвского эристава Нугзара, на дочери которого был женат Георгий Саакадзе. Из политических соображений Луарсаб выдал сестру свою за овдовевшего кахетинского царя Теймураза. Оскорбленный Нугзар и его опальный зять отправились в Иран и стали служить шаху Аббасу I.

24. Мцхета — один из древнейших городов Грузии, ее первоначальная столица. Позднее Мцхета стала резиденцией главы грузинской церкви.

25. Великие праздники—так называются некоторые праздники, широко отмечаемые христианской церковью (рождество богородицы, воздвижение креста, рождество Христово, богоявление, или крещение, сретение, преображение). У грузин (как и у всех православных) на декабрь приходится великий праздник — рождество Христово (25 декабря).

26. Арии (санскр. агуа, т. е. «верный») — индо-иранские племена, от которых произошли иранцы (персы). Самоназвание этих племен агуа дало, в частности, название Arjana — Иран.

27. В 1614 г. вместе с шахом Аббасом в Картлию вернулся и изгнанный Моурав — Георгий Саакадзе. Это встревожило его противников, боявшихся мести Моурава. Нежелание Луарсаба, скрывавшегося в Имеретии, вернуться на родину еще более усиливало опасения верхушки феодалов. Один из них, стольник царя Шадиман Бараташвили — личный враг Саакадзе, взялся уговорить царя Луарсаба вернуться из Имеретии. К большой радости шаха Аббаса, миссия Бараташвили удалась, и Луарсаб явился к шаху.

28. Об этом Аракел подробно рассказывает в следующей главе.

29. Имеется в виду посольство царя Михаила Федоровича к шаху Аббасу: дворянин Тихонов и подьячий Бухаров от имени своего государя предложили шаху взаимно «быть... в крепкой дружбе, помогать... и ратными людьми, и казною» (см. подробнее: С. М. Соловьев, История России с древнейших времен, кн. 5, стр. 67).

30. В 1622 г. Луарсаб, томившийся в течение семи лет в ширазской. крепости Голаб-кала, был по приказанию шаха Аббаса удавлен тетивой. от лука.

ГЛАВА 12

31. Франкские патеры — франками на Востоке называли европейцев-католиков; патер (от лат. pater) — духовное лицо католического вероисповедания.

32. Под Франкстаном подразумеваются католические страны Запада;. здесь Аракел имеет в виду Италию

Текст воспроизведен по изданию: Аракел Даврижеци. Книга историй. М. 1973

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.