Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЗАХИР АД-ДИН БАБУР

БАБУР-НАМЕ

События года девятьсот двенадцатого

1506-1507

В месяце мухарраме 351 мы направились в Хорасан, чтобы прогнать узбеков. /183б/ Мы пошли дорогой через Гур-Банд и Шиберту. Так как Джехангир мирза ушел из области [Газни] в недобром [к нам] расположении, то я подумал: «Если он привлечет к себе аймаков, [кто знает], каких еще смут не поднимут всякие мятежники и злодеи».

[Поэтому] я отделился от обоза в Уштур-Шахаре и, оставив в обозе Вали Хазина [чи] и Даулат Кадам Караула, сам налегке быстро двинулся вперед, чтобы скорее прибрать аймаков к рукам. В тот же день мы пришли в крепость Заххак, выйдя оттуда, миновали перевал Гумбазак, спустились через Сайган и, пройдя перевал Дандан-Шикан, стали лагерем на поляне Кахмерда. Приказав Султан Мухаммед Дулдаю сопровождать Сейид Афзал Хаббина, я послал их к Султан Хусейн мирзе шего выступления из Кабула. Джехангир мирза несколько отстал. Оказавшись напротив Бамиана, он взял с собой двадцать-тридцать человек и направился в Бамиан, Приблизившись к Бамиану, Джехангир мирза увидел шатры нашего обоза, оставшегося позади. Вообразив, что мы [находимся там], он тотчас же повернул вспять и, дойдя до своего лагеря, снялся с места, ни на кого не смотря. Не оглядываясь назад, он потянулся в окрестности поляны Яка. Шейбани хан в это время осаждал Балх. В Балхе находился Султан Килинджак. Шейбани хан послал двух-трех султанов с тремя-четырьмя тысячами человек в набег на Бадахшан. Между тем, Мубарак шах и Зубайр опять пришли к Насир мирзе и присоединились к нему, /184а/ хотя раньше между ними были раздоры и неудовольствия. Они стояли с войском в Шахдане, под Кишмом, на восточном берегу реки Кишм, и вдруг те узбеки под утро учинили на них нападение и, перейдя реку Кишм, пошли на Насир мирзу. Насир мирза тотчас же потянулся к холму. Собрав людей, находившихся на холме, и приказав трубить поход, он немедленно двинулся вперед, на ходу забирая узбеков в плен. Вода в Кишме стояла высоко; узбеки пришли, перейдя эту реку. Множество их людей погибло от стрел и от сабель, много [узбеков] попало в руки [193] [людей Насир мирзы], в воде тоже погибло немало воинов.

Мубарак шах и Зубайр стояли выше Мирзы, в направлении к Кишму. Посланные против них узбеки погнали их к холму. Насир мирза узнал об этом, когда гнал врагов, и пошел на тех людей. Когда кухистанские беки, собрав конных и пеших, тоже пошли сверху, [узбеки] не смогли устоять и побежали. Из этого отряда тоже попало в плен много людей, немало [узбеков] погибло от стрел и шашек и утонуло в реке; вероятно, [всего] пропало тысяча-тысяча пятьсот узбеков. То была славная победа Насир мирзы; известие об этом принес нам человек Насир мирзы, когда мы были на поляне Кахмерда.

Во время пребывания в этих местах воины пошли в Гури и Дехане и доставили оттуда зерно. /184б/ [Когда мы были] там, пришли письма от Сейид Афзала и Султан Мухаммед Дулдая, которые были посланы в Хорасан. То была весть о кончине Султан Хусейн мирзы, но все же, блюдя честь дома [Тимуридов], мы направились в Хорасан, хотя при этом походе [у нас] были и другие цели. Пройдя сквозь ущелье Аджара, мы спустились через Туб, Мандаган и Балх-Аб и поднялись на гору Кух-и Сафа. При вести, что узбеки совершили набег на Сан-и Чарик, мы послали Касим бека с войском против грабителей. [Наши люди] пошли, накрыли их, здорово побили и, отрезав много голов, привезли их.

Мы послали людей к Джехангир мирзе и к аймакам. До получения от них известий мы несколько дней простояли на летовке Кух-и Сафа. В тех местах очень много кийков; мы один раз поохотились.

Через день-два все аймаки явились и вступили к нам в услужение. Сколько Джехангир мирза ни посылал к аймакам людей — один раз он отправил к ним Имад ад-дина Мас'уди, — аймаки не шли к нему, а ко мне пришли. В конце концов, для Мирзы наступила крайность. Когда мы спустились с Кух-и Сафа в долину Паи, он пришел и повидался со мной. Так как нас тревожила забота о Хорасане, то мы не стали смотреть на Мирзу и, не обращая внимания на аймаков, двинулись через Гарзаван, Алмар, Кайсар и Чечекту. Перейдя реку у переправы Фахр-ад-дин, мы пришли в местность Дара-и Бам, в пределах Бадгиса. Так как /185а/ это был мир, полный раздоров, и всякий грабил и тащил что-нибудь из страны и у населения, то мы также, со своей стороны, обложили данью аймаков и тюрков, обитающих в тех местах, и начали кое-что забирать; за месяц или два месяца было, наверно, добыто тысячи три кебекских 353 туманов 352.

За несколько дней до нас конный отряд хорасанцев и люди Зу-н-Нун бека здорово побили узбекских добытчиков у Панда и Маручака и убили много узбеков.

Бади' аз-Заман мирза, Музаффар мирза, Мухаммед Бурундук Барлас, Зун-н-Нун Аргун и его сын Шах бек твердо решили идти походом на Шейбани хана, который осаждал в Балхе Султан Килинджака. Они послали людей ко всем сыновьям Султан Хусейн мирзы, призывая их, и даже вышли с такими намерениями из Герата. Когда они достигли Бадгиса, к ним присоединился у Чил-Духтарана Абу-л-Мухсин мирза, пришедший из Мерва; Ибн Хусейн мирза тоже пришел после него из Туна и Каина. Купак мирза был в Мешхеде. Сколько к нему ни посылали людей, он не пришел, говоря неразумные слова и проявляя трусость. Он чувствовал ревность к Музаффар мирзе и подумал: «Раз он стал [194] государем, как же я пойду к нему?». В подобное время, когда все его братья, и старшие, и младшие, собрались в одном месте /185б/ и, сговорившись, решили двинуться на такого врага, как Шейбани хан, и пошли, Купак мирза [проявил] такую нелепую ревность и не пришел. Кто теперь припишет его неприход ревности? Все должны приписать его трусости. Я хочу сказать, что в здешнем мире такие вещи переживают человека. Если человек обладает долей разума, зачем совершает он такие поступки, о которых после будут говорить дурно. Если у человека есть хоть след ума, почему не ревнует он о таком деле, за совершение которого его будут одобрять? Добрую память назвали мудрецы второй жизнью.

Ко мне тоже прибыли послы; потом явился также Мухаммед Бурундук Барлас. А я — почему мне было не пойти? Я ведь прошел ради этого дела сто-двести йигачей пути. Вместе с Мухаммед беком я тут же отправился в поход.

Тем временем мирзы подошли в Мург-Абу. В понедельник восьмого числа месяца второй джумады 353a произошла встреча с мирзами. Абул-л-Мухсин мирза проехал мне навстречу полкуруха. Мы приблизились друг к другу. Я сошел с коня с одной стороны, Абул-л-Мухсин мирза спешился с другой стороны. Подойдя один к другому и поздоровавшись, мы [снова] сели на коней. Когда мы направлялись вперед, то возле лагеря к нам подъехали Музаффар мирза и Ибн Хусейн мирза. Они были младше Абу-л-Мухсин мирзы годами и им следовало бы выйти навстречу раньше; вероятно, задержка была с похмелья, /186а/ а не от гордости; упущение это произошло из-за наслаждений и развлечений, а не от удовольствия.

Музаффар мирза проявил великое усердие; мы поздоровались на конях; обмен приветствиями с Ибн Хусейн мирзой произошел таким же образом. Мы спешились у шатра Бади' аз-Заман мирзы, там было великое сборище и скопление народа. Давка была такая, что в тесноте ноги у некоторых людей не касались земли [на протяжении] трех-четырех шагов. Тех, которые по своим делам вздумали вернуться обратно, против их воли тащили назад на четыре-пять шагов.

Мы вошли в помещение дивана Бади' аз-Замана мирзы. Было решено, что, входя в шатер, я поклонюсь, а Бади' аз-Заман мирза встанет, подойдет к краю возвышения и мы поздороваемся. Войдя в шатер, я отвесил один поклон и не медля пошел дальше. Бади' аз-Заман мирза довольно неторопливо поднялся и вяло двинулся [мне навстречу]. Так как Касим бек был мне доброжелателем и считал мою честь своей честью, он потянул меня за пояс. Я понял и пошел тише, так что мы поздоровались в установленном месте.

В этом большом шатре подстелили четыре тупака. Шатры Бади' аз-Заман мирзы обязательно были с боковыми входами; Мирза всегда сидел у бокового входа. /186б/ Один тупак стелили у бокового входа. На этот тупак сели Бади' аз-Заман мирза и Музаффар мирза, а другой тупак стелили в правом переднем углу. Мы с Абул-л-Мухсин мирзой сели на этот тупак ниже тупака Бади' аз-Заман мирзы, с левой стороны, постелили еще один тупак, Касым Султан Узбек, один из султанов Шейбанидов, зять Бади' аз-Заман мирзы и отец Касим Хусейн Султана, а также Ибн Хусейн мирза сели на этот тупак. Ниже положенного для меня тупака, по правую руку, стелили еще один тупак, на этот тупак сели Джехангир мирза и [195] Абд ар-Раззак мирза. Мухаммед Бурундук бек, Зу-н-Нун бек и Касим бек сели с правой стороны, много ниже Касим султана и ибн Хусейн мирзы. Принесли еду. Хотя попойки не было, но в том месте, где поставили кушанье, разостлали скатерть и установили ее золотыми им серебряными кубками.

Прежде наши отцы и родичи тщательно соблюдали устав Чингиза. В собрании, в диване, на свадьбах, за едой, сидя и вставая, они ничего не делали вопреки уставу. Устав Чингиз хана не есть непреложное предписание [бога], которому человек обязательно должен был бы следовать; кто бы ни оставил после себя хороший обычай, этому обычаю надлежит подражать, а если отец совершал дурное дело, его должно заменить хорошим делом.

После трапезы я сел на коня и возвратился на место стоянки. Между нашей ставкой /187а/ и ставкой мирз было около одного шери.

При втором посещении Бади' аз-Заман мирза не оказал мне такого почета, как раньше. Я велел сказать Мухаммед Бурундук беку и Зу-н-Нун беку: «Хотя года мои невелики, но род мой высок; в столице моего отца, то есть в Самарканде, я два раза воссел на престол, выдержав битву. Кто столько сражался и бился за [наш] род с пришлым врагом, сколько бился я? Промедление в оказании мне почета — безосновательно».

Когда эти слова передали, то так как они были разумны, Бади' аз-Заман мирза признал [свою ошибку], и мне охотно оказывали уважение. Один раз, когда я пошел к Бади' аз-Заман мирзе, после полуденной молитвы состоялось собрание с попойкой. В то время я не пил [вина]. Хорошо устроенное было собрание. На столах расставили всевозможные закуски, подавали всякого рода кушанья — жареных кур жареных гусей.

Собрание у Бади' аз-Заман мирзы очень хвалили и, действительно это была спокойная пирушка, без подвоха и обмана. Находясь на берегах Мург-Аба, я два или три раза бывал на пирушках у Мирзы. Так как все знали, что я не пью, то меня и не принуждали.

К Музаффар мирзе я тоже однажды пошел на пирушку. Хусей Али Джалаир и Мир Бадр состояли при Музаффар мирзе; /187б/ они был на этой пирушке. Охмелев, Бадр пустился плясать и хорошо проплясал этот род пляски, кажется, изобретение Мир Бадра.

Пока мирзы вышли из Герате сговорились, собрались и пришли на Мург-Аб, минуло три-четыре месяца Султан Килинджак, доведенный до крайности, сдал Узбеку крепость Балх; Узбек, после того как взял Балх и услышал, что его враги объединились, воротился в Самарканд. Хотя эти мирзы умели устраивать и украшать пирушки и были приятны в беседе и в общении, они стояли далеко от хитростей и ухищрения военного дела и чужды были мужеству в бою и сражении.

Когда они сидели у Мург-Аба, пришло известие, что Хаик Назар Чапани с четырьмя или пятью сотнями людей пришел и разграбил окрестности Чечекту. Мирзы собрались, но что они ни делали, все же не смогли послать отряд против этого грабителя. Между Мург-Абом и Чечекту десять йигачей пути. Я просил позволения исполнить это дело, но мирзам было стыдно, и мне тоже не дали разрешения.

Когда Шейбани хан отступил, время года было уже позднее. Мы решили, что мирзы проведут эту зиму каждый в подходящем месте, а весной соберутся и пойдут на врага.

Мне тоже предложили перезимовать [196] в пределах Хорасана, но Кабул и Газни были мятежные и беспокойные области и там собрались различные племена и народы: /188а/ тюрки, моголы, аймаки, [другие] кочевники, афганцы, хазарейцы. К тому же ближайший путь из Хорасана в Кабул, то есть путь через горы, если не препятствовал снег или что-нибудь другое, занимал месяц времени, а путь по равнине — сорок-пятьдесят дней, а эти земли, вдобавок, еще не вполне покорились. Никто из доброжелателей не считал за благо нам зимовать в Хорасане. Я попросил у мирз извинения, но они не соглашались и еще настойчивей заставляли меня остаться. Сколько я ни приводил отговорок, мирзы все упорней принуждали меня. В конце концов, Бади' аз-Заман мирза, Абу-л-Мухсин мирза и Музаффар мирза, сев на коней, приехали ко мне в дом и [еще раз] предложили провести зиму [в Хорасане]. Прямо сказать мирзам в лицо «нет» мы не могли: ведь такие государи приехали сами и предложили мне остаться.

К тому же в обитаемой части земли нет другого такого города, как Герат. Во времена Султан Хусейн мирзы, вследствие его умелого управления и стараний, Герат стал еще в десять и даже в двадцать раз красивей и прекрасней, [чем прежде]. Мне очень хотелось его посмотреть. По этим причинам мы согласились остаться.

Абу-л-Мухсин мирза ушел в свои владения — в Мерв, Ибн Хусейн мирза тоже ушел в Тун и Каин, Бади' аз-Заман мирза и Музаффар мирза направились в Герат. Дня через два-три я тоже пошел в Герат через Чил-Духтаран и Таш-Рабат.

Все знатные госпожи: Пайанда Султан биким, моя тетка, Хадича биким, а также другие госпожи, дочери Султан Абу Са'ида мирзы, мои тетушки, собрались в медресе Султан Хусейн мирзы. Все эти госпожи /188б/ находились у могилы Мирзы, куда я пошел и повидал их. Сперва я поклонился и поздоровался с Пайанда Султан биким, потом, не кланяясь, поздоровался с Аппак биким, после чего, поклонившись, поздоровался с Хадича биким. Посидев у могилы некоторое время, мы, после того как чтецы почитали Коран, направились в южное медресе, где разбит шатер Хадича биким. Подали угощение от Хадича биким, после угощения я пошел в шатер Пайанда Султан биким и провел ночь в этом месте. Сначала мне отвели помещение в Баг-и Нау, на утро я отправился в Баг-и Нау и расположился там. Проведя в Баг-и Нау одну ночь, я не нашел это место подходящим и мне отвели дома Алишер бека; до ухода из Герата я жил в доме Алишер бека. Каждые два или три дня, в саду Джехан ара, я представлялся Бади' аз-Заман мирзе.

Через несколько дней Музаффар мирза пригласил [меня] к себе в дом. Музаффар мирза жил [в саду] Баг-и Сафид; Хадича биким тоже находилась там. Джехангир мирза пошел со мной. После того как убрали еду и угощение, [предложенное] Хадича биким, Музаффар мирза повел нас в здание, построенное Бабур мирзой и называемое Тараб-Хана. В Тараб-Хана состоялась попойка. Тараб-Хана — небольшое здание, находящееся посреди садика; это постройка [всего] в два яруса, но довольно хорошенькая. Верхний ярус ее отделали более роскошно. По четырем углам его находится четыре худжры; все пространство и расстояние между этими четырьмя худжрами представляет собой покой /189а/ и одну комнату, между четырьмя худжрами устроены четыре возвышения в виде ниш. Каждая сторона этой комнаты украшена картинами. Хотя эту постройку возвел Бабур [197] мирза, но картины приказал нарисовать Абу Са'ид мирза; [на них] изобразили его битвы и сражения.

На возвышении с северной стороны положили две подушки, одну напротив другой; подушки были обращены к северу. На одну подушку сели мы — Музаффар мирза и я, на другую подушку уселись Султан Мас'уд мирза и Джехангир мирза. Так как мы были гостями в доме Музаффар мирзы, то Музаффар мирза посадил меня выше себя. Кравчие наполнили чаши наслаждения и начали подносить их присутствующим, расхаживая между ними, а присутствующие глотали процеженные вина, словно живую воду.

Пирушка разгорелась, вино поднялось в голову. [Участники попойки] имели намерение заставить меня выпить и ввести меня тоже в круг [пьяниц]; хотя я до этого времени не пил вина допьяна и не знал как следует каково состояние и удовольствие от нетрезвости и опьянения, но склонность пить вино у меня была и сердце влекло меня пройти по этой долине. В отрочестве я не имел склонности [к вину] и не знал наслаждения вином; если отец иногда и предлагал мне вина, я приводил [различные] отговорки /189б/ и не употреблял его. После [смерти] отца благодаря счастливому влиянию Ходжи Кази я был воздержан и благочестив и избегал даже сомнительных кушаний — где уж там было вино употреблять! Потом, когда вследствие требований юности и влечения души у меня появилась склонность к вину, некому было предложить мне вина и не было даже человека, знающего о моем стремлении к вину. Хотя сердце мое и было к этому склонно, но мне трудно было по собственному почину начать такое дело, которого я раньше не делал. [И вот, теперь] мне пришло на ум, что если уже меня так заставляют и к тому же мы прибыли в такой великолепный город, как Герат, где полностью собраны и приготовлены все средства развлечения и удовольствия и имеются налицо все принадлежности и предметы роскоши и наслаждения, то когда же мне выпить, если не сейчас.

Я твердо решил выпить и прогуляться по этой долине, но мне пришла в голову такая мысль: «Бади' аз-Заман мирза — старший брат, а я не выпил из его рук у него в доме. Если я теперь выпью из рук младшего брата, в его доме, что подумает [Бади'аз-Заман мирза]?».

Я высказал свои сомнения. Мое оправдание признали разумным, и на этой пирушке мне уже не предлагали вина. Было решено, что когда Бади' аз-Заман мирза и Мухаммед Хусейн мирза соберутся в одном месте, я буду пить по предложению обоих мирз.

На этом собрании были из музыкантов /190а/ Хафиз Хаджи, Джелал ад-дин Махмуд Найн и Шади бача, младший брат Гулама Шади. Он играл на чанге 354, а Хафиз Хаджи хорошо пел; гератцы поют тихо, нежно и плавно. Там же присутствовал один из певцов Джехангир мирзы по имени Мир Джан, самаркандец; он всегда пел громко, резко и некрасиво. Джехангир мирза, захмелев, приказал Мир Джану петь; тот запел страшно громко, резко и некрасиво. Хорасанцы — тонко воспитанные люди, но от такого пения один затыкал уши, другой кривил лицо; однако из уважения к Мирзе никто не решился остановить [певца].

После вечерней молитвы мы перешли из Тараб-Хана в новый зимний дом, выстроенный Музаффар мирзой. Когда мы пришли в этот дом, то Юсуф Али Кукельташ в крайнем опьянении поднялся и заплясал. Он был человек, знающий ритмы, и плясал хорошо. С переходом [198] в этот дом пирушка стала еще горячей. Музаффар мирза подарил мне саблю на поясе, шубу, крытую мерлушкой, и серого коня; когда мы пришли, Джанак спел по-тюркски. У Музаффар мирзы было два раба — Катта Мах и Кичик Мах; пьяные, они выделывали всякие непристойные гнусности. До ночи продолжался веселый пир. [Наконец], собравшиеся разошлись; я провел ночь в этом самом доме. Касим бек, услышав, что мне подносили вина, послал человека к Зун-н-Нун беку. Зун-н-Нун бек, увещания ради, поговорил с мирзами и они совершенно перестали предлагать мне вина. /198б/

Бади' аз-Заман мирза, услышав, как Музаффар мирза принимал гостей, устроил собрание в саду Джехан ара, в Мукавви-Хана, и позвал меня; позвали также некоторых моих приближенных беков и йигитов. Мои приближенные из-за меня не пили вина, а если и пили раз в месяц или в сорок дней, то пили, замкнув все входы и выходы, в величайшей тревоге. И вот этих-то людей пригласили на пир к Бади' аз-Заману. Придя на пир, они тоже либо старались чем-нибудь отвлечь, либо закрывались [от меня] руками и пили в крайнем волнении. Между тем, я как бы дал присутствующим общее разрешение [пить], ибо этот пир устроил человек, подобный для меня отцу или брату. Во время пира принесли деревца плакучей ивы, между ветвями которых, не знаю, настоящими или искусственными, были вставлены тонко-тонко нарезанные полоски листового золота такой же длины, как ветки. Это выглядело здорово хорошо!

На этой пирушке передо мной поставили жареного гуся. Так как я еще никогда не разрезал и не разнимал птиц, то не дотронулся до гуся. Бади' аз-Заман мирза спросил: «Почему вам не хочется?». Я ответил: «Не умею разделывать». Бади' аз-Заман тотчас же разрезал и размял лежащего передо мной гуся и подал его мне; в такого рода делах /191а/ Бади' аз-Заман мирза был человек бесподобный.

В конце пира он подарил мне кинжал, украшенный драгоценными камнями, чаркуб 355 и кровного коня.

За те двадцать дней, что я пробыл в Герате, я всякий день выезжал на коне и осматривал еще не виданные мною места. Нашим проводником при этих прогулках был Юсуф Али Кукельташ; в каком бы месте мы ни остановились, Юсуф Али подавал нам [новое] кушанье. Не осталось, кажется, ни одного знаменитого места, кроме ханаки Султан Хусейна, которого я бы не посетил за эти двадцать дней. В короткое время я осмотрел Газургах, сад Алишер бека, бумажную мельницу, Тахт-и Астана, Пул-и Ках, Кахадстан 356, сад Назаргах, Ни'мат-Абад, хиабан Газургаха, склеп Султан Ахмед мирзы, Тахт-и Сафар, Тахт-и Навои, Тахт-и Баргар, Тахт-и Хаджи бек, мазаны и могилы Шейха Баха ад-дин Омара, шейха Зайн ад-дина и Маулана Абд ар-Рахмана Джами, Намазгах-и Мухтар, Хауз-и Махиан, Сак-и Салман, Биллури — первоначальное [название его], должно быть, Абу-л-Валид, — гробницу имама Фахра, сад на хиабане, могилу и медресе [Султан Хусейн] мирзы, медресе и гробницу Гаухар Шад биким, соборную мечеть, Баг-и Заган, Баг-и Нау, Баг-и Зубейда, Ак-Сарай, /191б/ построенный Султан Абу Са'ид мирзой за Иракскими воротами, Пуран, Суффа-и Тир андазан 357, Чанг-Уланг 358, Мир-Вахид, Пул-и Малан 359, Ходжа-Так, Баг-и Сафид, дворец Тараб-Хана, сад Джехан ара, Кушк-и Мукавви-Хана, Сусани-Хана, Дувазда-Бурдж, большой хауз в северной стороне сада Джехан ара, четыре здания по четырем сторонам этого сада, пять ворот [199] [гератской] крепости: ворота Малик, Иракские ворота, ворота Фируза, ворота Хуш и Кипчакские ворота, базар Малик, Чарсу, медресе Шейх ал-ислама, соборную мечеть у ворот Малик, сад Баг-и Шахр, медресе Бади' аз-Заман мирзы на берегу канала Инджил, дом, где жил Алишер бек, называемый Унсия, его могилу и соборную мечеть, которую называют Кудсия, медресе и ханаку, называемые Халасия и Ихласия, баню и больницу, называемые Сафаия и Шифаия. Все эти места я посетил в то время.

Хабиба Султан биким, мать младшей дочери Султан Ахмед мирзы — Ма'сума Султан биким, привела эту девушку в Хорасан еще до начала смут. Однажды, когда я пришел повидать мою ака 360, Ма'сума Султан биким зашла к ней со своей матерью и увидала меня; с первого взгляда у нее появилась ко мне большая склонность. [Родные девушки] тайно подослали людей, и моя ака и йанга 361 — ака я называл Пайанда Султан биким, /192а/ йанга — Хабиба Султан биким — поговорив между собою, решили, что йанга приведет свою дочь следом за мной в Кабул.

Мухаммед Бурундук бек и Зу-н-Нун бек настойчиво уговаривали меня: «Перезимуйте в Хорасане», но не позаботились как следует ни о месте для зимовки, ни о том, что необходимо, чтобы перезимовать. [Между тем] пришла зима, в горах между [Хорасаном и Кабулом] пошел снег. Я все больше беспокоился о Кабуле, а эти люди не приготовили ни удобного места для зимних жилищ, ни зимних жилищ на удобном месте. Наконец, наступила крайность; мы не могли открыто сказать, [что уходим], и седьмого числа месяца ша'бана 362 выступили из Герата под предлогом выхода на зимовку. В окрестностях Бадгиса мы на каждой стоянке простаивали по дню, по два, чтобы наши люди, которые разошлись по области для сбора припасов или по своим делам, могли к нам присоединиться. Задержка и промедление оказались столь значительны, что, когда мы отошли на два-три перехода от Лангар-и Мир-Гияса, показалась луна рамазана 363. Некоторые из тех йигитов, что ушли в различные области по своим делам, возвратились [к нам], иные через двадцать дней или месяц пришли в Кабул, другие остались в Хорасане и стали нукерами у мирз.

К числу последних принадлежал Сидим Али дарбан; он остался в Хорасане и поступил в нукеры к Бади' аз-Заман мирзе. Ни одному из нукеров Хусрау шаха я не оказывал такого внимания, [как Сидим Али]. Когда Джехангир мирза бросил Газни и ушел, эту область отдали Сидим Али, который оставил в Газни своего младшего шурина Дуст /192б/ Ангу шейха, а сам явился [ко мне] в войско. И действительно, среди нукеров Хусрау шаха не было человека лучше тех двух, то есть Али дарбана и Мухибб Али курчи. Сидим отличался хорошими качествами и повадками и был храбр [в бою] на саблях. В доме его не проходило дня без собрания и беседы. Это был очень щедрый и удивительно сведущий и порядочный человек, остроумие и тонкость его [проявлялись] разнообразно, общение и разговоры были приятны. Это был весельчак, говорун и шутник; недостаток его состоял в том, что он был страшный развратник и сладострастник. В его вероисповедании имелось некоторое отклонение от правого пути и он был немного двуличным человеком. Некоторые приписывали его двуличие склонности к шуткам, но обвиняли его, видимо, не зря. Когда Бади'аз-Заман мирза отдал Герат Шейбани и пришел к Шах беку, то велел убить Сидим Али и бросить его в реку Хирманд за то, что тот переносил от Мирзы к Шах беку двуличные [200] слова. О Сидим Али еще последуют рассказы в дальнейшей части этих Записок.

Миновав Лангар-и Мир-Гияс и пройдя деревни и селения в окрестностях Гарчистана, мы достигли Чахчарана. С тех пор как мы прошли Лангар, и до самого Гарчистана везде лежал снег; чем дальше мы шли, тем снегу было больше.

Чахчаран подчинялся Зу-н-Нун беку, в то время там находился его нукер по имени Мирек Джан Ирды. Мы взяли съестные припасы Зу-н-Нун бека, заплатив за них полную цену.

Когда мы отошли на переход или два от Чахчарана, снег стал очень глубоким; он был выше /193а/ стремян, и ноги лошадей во многих местах даже не доставали до земли; к тому же снег все время продолжал падать. После Чирагдана и снегу стало очень много, и дорога стала неизвестной. Когда мы в окрестностях Лангар-и Мир-Гияса совещались, какой дорогой идти в Кабул, я и большинство держались такого мнения: «Теперь зима — нас ожидает много тревог и беспокойств. Дорога на Кандахар, правда, немного дальше, но по ней идешь без тревог и беспокойств». Касим бек говорил: «Та дорога — далекая; поедем этой дорогой» и очень упорствовал. Мы пошли по этой дороге. Один пашаи по имени Пир Султан служил проводником. То ли от старости, то ли от растерянности, то ли от обилия снега, но Султан потерял дорогу и не мог нас вести. Так как мы пошли этой дорогой по настоянию Касим бека, то Касим бек чести ради спешился и сам вместе с сыновьями шел впереди, утаптывая снег и отыскивая дорогу. Однажды снегу навалило очень много и дорогу стало трудно различать: сколько мы ни старались, мы не могли идти дальше. Не найдя другого способа, мы двинулись назад, и спешились в одном месте, где было мною хвороста. Мы отрядили семьдесят или восемьдесят добрых йигитов и приказали им воротиться по нашим следам, найти внизу, в долине, каких-нибудь зимующих хазарейцев и привести их, чтобы они показали дорогу. Пока ушедшие не вернулись, мы три-четыре дня не трогались с места, но ушедшие не привели человека, который бы как следует показал нам дорогу. /193б/ Положившись на Аллаха, мы поставили во главе [колонны] Султан Пашаи и пошли по той самой дороге, по которой вернулись, когда сбились с пути. В эти несколько дней было пережито много тревог и тягот; во всю мою жизнь я редко испытывал столько затруднений. В эти дни я сказал такой стих:

Остались ли насилие и жестокость неба, не виданные мною?
Остались ли беды и страдания, не ведомые моему больному сердцу!

Около недели мы, утаптывая снег, проходили в день не больше шери или полутора шери. Снег утаптывали я сам, десять или пятнадцать моих приближенных и Касим бек со своими двумя сыновьями — Тенгри Берди и Камбар Али, еще было два или три его нукера. Мы, упомянутые, шли пешком и утаптывали снег; каждый человек проходил вперед на семь, восемь или десять шери и прибивал снег ногами; на каждом шагу мы проваливались по пояс или по грудь. Пройдя несколько шагов, передовой выбивался из сил и останавливался; вперед проходил кто-нибудь другой. Когда эти десять, пятнадцать или двадцать человек утаптывали ногами снег, он становился таков, что можно было провести вперед лошадь без всадника; эту свободную лошадь протаскивали вперед; проваливаясь по стремена или по брюхо, лошадь проходила десять- [201] пятнадцать шагов и тоже изнемогала; ее отводили в сторону и протаскивали другую лошадь без всадника.

Таким образом, мы, десять, пятнадцать или двадцать /194а/ человек, утаптывали снег и лошадей этих десяти, пятнадцати или двадцати человек тащили вперед. Остальные всадники — все добрые йигиты и мужи, величаемые беками, даже не сходили с коней и ехали, понурив голову, по готовой, расчищенной и утоптанной дороге. Не такое тогда было время, чтобы заставлять или принуждать кого-нибудь; всякий, у кого есть усердие и отвага, сам вызывается на такие дела.

Таким образом, утаптывая снег и прокладывая себе дорогу, мы прошли мимо местности, называемой Анджукан, и в два-три дня достигли хавала, называемого Хавал-и Кути, у подножия перевала Заррин. В этот день был снег и сильная метель, так что всех охватил страх смерти. Жители тех мест пещеры и впадины в горах называют хавал. Когда мы достигли этого хавала, метель стала беспредельно сильной; мы спешились у самого хавала. Снег был глубокий, дорога — узкая; даже по утоптанной и пробитой тропе лошади шли с трудом.

Так как дни стали очень короткими, то хотя наши передовые подошли к хавалу еще засветло, но остальные подходили до самой вечерней и ночной молитвы. Позднее они сходили с коней на том самом месте, где останавливались. Многие дожидались утра на спинах коней.

Хавал казался очень узким; я взял лопату, разрыл снег и устроил для себя у входа в хавал место шириной с молитвенный коврик. Хотя я вырыл в снегу яму глубиной по грудь, но все еще /194б/ не дошел до земли, получилось некоторое укрытие от ветра. Я сел там. Сколько мне ни говорили: «Идите в хавал!», я не пошел.

В сердце моем пронеслась мысль: «Люди — в снегу, на метели; а я стану там отдыхать в теплом помещении; народ терпит тяготы и страдания, а я буду там спать и блаженствовать. Это дело далекое от мужества и не похожее на товарищество. Я тоже испытаю все тяготы и затруднения и вытерплю все, что терпят люди. Есть персидская поговорка: Смерть с друзьями — пиршество.

В такой ураган и метель я сидел в вырытой и устроенной мною для себя яме. До ночной молитвы валил столь сильный снег, что я сидел скрючившись и мне засыпало снегом спину, голову и уши на целых четыре пальца, В этот вечер холод оказал действие на мои уши. В час ночной молитвы те, кто как следует осмотрели пещеру, закричали: «Хавал очень широкий, места хватит всем». Услышав это, я стряхнул с себя снег, вошел в хавал и позвал йигитов, которые находились около хавала. В нем оказалось удобное место на сорок-пятьдесят человек. Принесли еду: вареное мясо, кавардак; всякий нес то, что было под рукой. В такой холод, снег и метель мы пришли в удивительное теплое, безопасное и уютное место.

Наутро снег и метель прекратились. Выйдя спозаранку, мы таким же образом, утаптывая снег и прокладывая дорогу, /195а/ взобрались на перевал. Дорога извилисто поднималась вверх. [Перевал] называли Кутал-и Заррин. Не поднимаясь выше, мы спустились вниз, в долину.

Когда мы достигли подножия перевала, наступил вечер; мы заночевали у самого входа в долину. Той же ночью был очень сильный мороз. Мы провели ночь, терпя великие страдания и тяготы, у многих мороз погубил руки и ноги; в ту ночь была отморожена от холода нога у Купака, рука у Сиюндук Туркмена и нога у Ахи. [202]

Утром мы двинулись вниз по ущелью. Хотя мы знали и видели, что дорога не там, но, уповая на бога, шли вниз, долиной, спускаясь по дурным, узким и крутым тропинкам; когда мы вышли к другому концу долины, был уже вечер, время вечерней молитвы. Пожилые люди и старики не помнили, чтобы в такой глубокий снег кто-нибудь перешел через этот перевал и даже не известно, чтобы кому-нибудь пришло на ум пройти через этот перевал в подобное время года.

Хотя мы несколько дней терпели из-за глубокого снега великие тяготы, но все-таки именно благодаря снегу мы добрались до стоянки. Ведь не будь такого большого снега, разве мог бы кто-нибудь пройти по такому бездорожью, кручам и безднам. /195б/ Больше того, не будь такого снега, все наши лошади и верблюды остались бы в первой же пропасти.

Все дурное и хорошее, что бывает,
Если вглядишься, ведет ко благу.

Было время ночной молитвы, когда мы пришли в Яка-Уланг и стали лагерем. Жители Яка-Уланга сейчас же узнали о нашем прибытии. Там были теплые помещения и жирные бараны, бесконечно много травы и корма коням, беспредельное множество дров и кизяка, чтобы жечь огонь. Избавившись от снега и холода, найти такое селение и теплые дома, спастись от бед и страданий и получить столько хлеба и жирных баранов — это блаженство, известное [лишь] тем, кто испытал подобные тяготы, и наслаждение, понятное тем, кто перенес такие бедствия.

Со спокойствием в душе и миром в сердце мы на один день задержались в Яка-Уланге. Выйдя из Яка-Уланга и пройдя два йигача, мы [снова] остановились; на следующий день был праздник Рамазана.

Пройдя через Бамиан, мы миновали перевал Шиберту и остановились, не доходя до Джангалика. Туркмены племени Хазара со своими семьями и стадами расположились как раз на нашей дороге и совершенно не знали о нашем приходе. На следующий день, снявшись с лагеря, мы выступили и проходили среди их шалашей и овчарен; две или три группы шалашей и овчарен подверглись расхищению и разграблению; [владельцы] остальных, бросив дом и хозяйство и захватив своих детей, /196а/ потянулись в горы.

От ушедших вперед поступили известия, что несколько хазарейцев преградили дорогу перед нашими войсками и не дают никому пройти, пуская стрелы. Узнав об этом, я быстро поспешил вперед и увидел, что преграды никакой не было, а несколько хазарейцев, выйдя на какой-то выступ и собравшись в кучу, пускают стрелы, словно добрые йигиты.

Они видели перед собой тьму врагов
И смотрели на них, несчастные и смятенные.
Я подъехал и быстро направился в ту сторону
И ехал вперед, крича: «Иди! Иди!»
Цель моя была в том, чтобы погнать своих людей
И вступить в борьбу с врагами.
Погнав людей, я сам выехал вперед,
Никто даже не услышал моих слов.
Не было при мне кольчуги, конских лат и оружия,
Со мной были только стрелы и колчан.
Остановлюсь — остановятся все люди,
Как будто их поубивали враги.
Ты нанимаешь нукера с той целью,
Ты нанимаешь нукера с той целью,
Чтобы оружие его было с тобой, [защищая] твою душу.
Не затем, чтобы бек шел, а нукер стоял,
Чтобы нукер отдыхал, а бек мучился.
Если нукер таков, какая от него защита,
Ни для [охраны] ворот твоих он не годятся, ни ложкой для еды не будет.
Наконец пустил я коня, двинулся вперед,
Погоняя [коня], поднялся на гору. /196б/ [203]
Увидя меня, [мои] люди тоже двинулись,
Остался позади людей страх.
Достигнув горы, мы быстро взобрались вверх,
Несмотря на стрелы врага, поднялись.
Иногда сходя с коня, иногда — на коне,
Шли мы вперед, смело,
Враги метали с горы стрелы,
Увидя нашу силу, они всё побросали и убежали.
Поднялись мы на гору и погнали хазарейцев
По горе и по степи, точно оленей,
В тех, кто были перед нами, словно в кииков, стреляли,
Угоняли их скот и овец.
Истребляя туркмен-хазарейцев,
Заключили мы оковы их людей.
Мужей и отцов сделали пленниками,
Жен и детей их тоже взяли в плен.

Я приказал отобрать и для себя тоже часть овец и скота хазарейцев и поручил их Ярак Тагаю, а сам поехал вперед. Мы пригнали коней и баранов хазарейцев через горы и долы к Лангару Тимур бека и остановились там. Четырнадцать или пятнадцать человек хазарейцев, главарей бунтовщиков и разбойников попали к нам в руки. У меня было на уме подвергнуть их на этой стоянке разным мучениям и истязаниям и убить в назидание другим бунтовщикам и разбойникам, но по дороге мне встретился Касим бек, /197а/ который проявил неуместное милосердие и отпустил их.

Соленая земля не принесет гиацинта,
Не губи в ней напрасно семена надежды.
Делать хорошее дурным людям — то же самое,
Что поступать дурно с хорошими людьми.
364

[Других] пленных он тоже пожалел и отпустил.

Во время набега на хазарейцев мы услышали, что Мухаммед Хусейн мирза Дуглат, Султан Санджар Барлас и их люди привлекли к себе моголов, оставшихся в Кабуле, объявили Мирза хана государем и осадили Кабул. Они распространили среди людей такой слух: «Бади' аз-Заман мирза и Музаффар мирза схватили государя и увезли его в крепость Ихтияр ад-дин (которая теперь называется Ала-Курган)». В Кабульской крепости начальниками были Мулла Баба Пашагири, Халифа, Мухибб Али курчи, Ахмед Юсуф и Ахмед Касим. Эти люди хорошо держали себя; они сильно укрепили крепость и отстаивали ее.

Из Лангара Тимур бека мы послали к кабульским бекам одного из нукеров Касим бека по имени Мухаммед Андиджани из [племени] Тукбай [с таким сообщением]: «Решено, что мы выйдем из ущелья Гур-Банд и пойдем на осаждающих. Знаком для вас пусть будет то, что, пройдя гору Минар, мы сейчас же зажжем большой огонь. Вы тоже разведите в арке, на кровле Иски-Кушка, где теперь казна, большой костер, чтобы мы знали, /197б/ что вы заметили наше приближение. Когда мы подойдем с той стороны, вы выходите изнутри и сделайте все, что в ваших силах, ничего не упуская».

Изложив все это в письме, мы послали [в Кабул] Мухаммеда Андиджани. С рассветом мы сели на коней и, [выступив], остановились против Уштур-Шахара. Утром мы выехали оттуда и около полудня вышли из ущелья Гур-Банд и оказались у моста. Напоив коней и дав им отдохнуть, мы во время полуденной молитвы тронулись от моста. До самого Туткаула снегу не было; после Туткаула, чем дальше мы шли, тем снег становился глубже. Между Замма-Яхши и Минаром было очень холодно; за всю мою жизнь я редко испытывал такой холод.

Мы послали Ахмед ясаула и Кара Ахмед Юртчи к кабульским бекам, [чтобы сообщить им]: «Мы пришли, как было условлено. Будьте же бдительны и мужественны».

Мы спустились с горы Минар и стали лагерем у ее подножия. Изнемогая от холода, мы развели костры и принялись греться; хотя зажигать огонь было [совсем] не время, но мы так измучились от ударов мороза, [204] что развели костры. С приближением утра мы тронулись от подножия горы Минар. Между Минаром и Кабулом снег был коням по колено и совершенно смерзся; сойдя с дороги,

человек лишь с трудом подвигался вперед. Весь этот отрезок пути мы шли гуськом; поэтому нам не без труда /198а/ удалось дойти до Кабула ко времени утренней молитвы. Не успели мы достигнуть Биби-Мах-Руй, как над арком поднялся большой огонь; стало ясно, что там узнали [о нашем приближении]. Подойдя к мосту Сейид Касима, мы послали Ширим Тагая с его людьми из отряда правого крыла к мосту Мулла-Баба, а я сам во главе правого крыла и центрального отряда пошел дорогой через Баба-Лули. В то время на месте сада Халифы был другой, маленький садик; его разбил мирза Улуг бек и устроил в нем нечто вроде богадельни. Хотя деревьев и кустов там больше не было, но ограда осталась цела.

Мирза хан находился [тогда] в этом саду; Мухаммед Хусейн мирза был в саду Баг-и Бихишт, устроенном мирзой Улуг беком. Когда я дошел до кладбища, находившегося близ улицы и сада Муллы Баба, нам встретились люди, которые поспешили вперед и были избиты и отогнаны. Эти четыре человека ускакали вперед и ворвались во двор, где сидел Мирза хан; один был Сейид Касим ишик-ага, другой — Камбар Али, сын Касим бека, третий Шир Кули караул Могол и четвертый — Султан Ахмед Могол из отряда Шир Кули. Четверка бесстрашно ворвалась в самый двор, где сидел Мирза хан; поднялась суматоха, Мирза хан вскочил на коня и бежал. Мухаммед Хусейн, брат Абу-л-Хасана курбеги, который тоже был нукером у Мирза хана /198б/, напал на Шир Кули, одного из тех четырех, сбил его с коня и собирался отрезать ему голову, но Шир Кули вырвался.

Эти четыре человека, попробовав и клинка, и стрел, раненые, присоединились к нам в упомянутом месте. На узкой улице конные воины сбились в кучу и стояли на месте — ни вперед не могли двинуться, ни назад податься. Я сказал ближним ко мне йигитам: «Сходите с коней и пробивайтесь». Дуст Насир, Ходжа Мухаммед Али Китабдар, Баба-и Ширзад, Шах Махмуд и еще несколько йигитов спешились и двинулись вперед, пуская стрелы; враги бросились бежать. Мы долго ждали тех, кто был в крепости, [но] они не могли поспеть к началу боя; когда врагов обратили в бегство, эти люди начали прибывать по одному-по двое. Не успел я войти в сад, где [раньше] сидел Хан мирза, как подъехал Ахмед Юсуф, сын Сейид Юсуфа, один из защитников крепости. Мы вместе проникли в сад Хан мирзы, и я увидел, /199а/ что Мирза хана там нет; он бежал. Мы тотчас же повернули назад, Ахмед Юсуф ехал за мною следом. В ворота сада вбежал с обнаженной саблей в руках Дуст-и Сар-и Пули — пехотинец, которому я за его храбрость оказал внимание, назначил в Кабуле на должность начальника крепости и оставил там. Этот человек несся прямо на меня. На мне была надета кольчуга, но блях я не привязал, /199б/ шлема тоже не надел. Я несколько раз крикнул: «Эй, Дуст, эй, Дуст», Ахмед Юсуф тоже крикнул. То ли [я изменился] после ночевки в снегу на морозе, то ли Дуст [слишком] увлекся битвой, но только он не узнал меня и с размаху ударил шашкой по обнаженной руке. По милости божией, я ни на волос не пострадал.

Меч может сдвинуть мир со своего места,
Но не порежет ни жилки, пока не захочет господь. [205]

Я [в то время] читал одну молитву, из-за которой господь — велик он! — и отвратил тогда от меня зло и устранил надвигающуюся беду. Вот эта молитва:

«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Господи, ты — мой владыка, нет бога, кроме тебя. На тебя возложил я упование, ты — господь великого престола. Чего пожелает Аллах, то будет, чего не захочет — не случится. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Знай, что Аллах властен над всякою вещью и поистине объял он все своим знанием и исчислил все счетом. Боже мой, у тебя ищу защиты от зла собственной души и от зла других людей, от зла всякого злодея и от зла всякого животного, ибо ты схватишь злодея за хохол. Поистине ты — владыка великого престола».

Выехав из [сада Хан мирзы], я прибыл в сад Баг-и Бихишт, где имел пребывание Мухаммед Хусейн мирза. Мухаммед мирза убежал и спрятался. У пролома в стене садика, в котором находился Мухаммед Хусейн мирза, стояли семь или восемь человек с луками и стрелами. Я ударил коня каблуком и бросился на этих людей: /199б/ они не смогли устоять и побежали. Я настиг одного из них и ударил его саблей, он так покатился по земле, что я решил, что у него отлетела голова, и помчался дальше. Человек, которого я хватил саблей, как оказалось, был молочный брат Мирза хана, Тулак Кукельташ; сабля ударила его по плечу.

Когда я подъехал к дверям дома, где жил Мухаммед Хусейн мирза, один могол, мой бывший нукер, которого я узнал, стоя на крыше, натянул лук и прицелился мне в лицо с близкого расстояния. Со всех сторон закричали: «Эй! Эй! Это государь». Могол пустил стрелу в сторону и убежал. Дело зашло уже дальше того, чтобы пускать стрелы: его Мирза и военачальники убежали или попали в плен, кого же ради он стрелял?

Там же схватили Султан Санджар Барласа, которому я в знак внимания пожаловал Нингнахарский туман. Он тоже вместе с другими участвовал в мятеже. Его привели с веревкой на шее, он был [страшно] взволнован и кричал: «В чем я провинился?» «А разве есть преступление страшней того, что ты — один из знатнейших — среди соучастников и советников этих людей»,— [ответил я]. Так как Султан Санджар Барлас был племянником Шах биким, родительницы Хана, моего дяди, то я сказал: «Не водите его в таком позорном виде— это еще не смерть».

Покинув [Баг-и Бихишт], я послал Ахмед Касим Кухбура, одного из беков, оставшихся в крепости, /200а/ и небольшой отряд йигитов на поиски Мирза хана. Возле этого сада Баг-и Бихишт Шах биким и [Кутлук Нигар] ханум построили себе дома и жили там. Выйдя из этого сада, я пошел повидаться с Шах биким и Ханум. Жители города и городская чернь учиняли всякие бесчинства: ловили прохожих по углам и закоулкам и грабили чужое имущество. Я расставил всюду людей, и этих грабителей побили и прогнали.

Шах биким и Ханум находились в одном доме. Я спешился на обычном расстоянии, вошел и поздоровался с прежней учтивостью и почтением. Шах биким и Ханум были бесконечно и беспредельно взволнованы, смущены, сконфужены и растеряны; они не могли придумать себе разумного оправдания или ласково спросить меня о здоровье. Я не ожидал от них такого [предательства]; правда, эти люди были в несчастном положении, но не [206] настолько, чтобы не послушать слов Биким или Ханум. Мирза хан — родной внук Шах биким, проводил подле нее дни и ночи; если он ее не слушался, то она могла не отпустить его и держать возле себя.

Мне не раз приходилось, вследствие жестокости и неблагосклонности судьбы, лишаться престола, царства, слуг и нукеров и искать у них /200б/ убежища, моя матушка тоже отправилась к ним, но мы не видели никакого внимания и заботы. У Мирза хана, моего младшего брата, и его матери, Султан Нигар ханум, были богатые и благоустроенные владения, а у нас с матерью не было не то что владений, — какой-нибудь деревушки или нескольких пар быков. А разве моя мать — не дочь Юнус-хана, и я — не внук его? Всякий раз, когда кто-нибудь из этих людей меня навещал, я старался принять их, как только мог лучше, по-родственному. Так, [например], когда Шах биким приехала ко мне, я отдал ей Памган — одно из лучших мест в Кабульской области и не упускал случая проявить сыновние чувства и оказать услугу. Султан Са'ид хан, Кашгарский хан, пришел ко мне с пятью-шестью пешими, голыми йигитами; я принял его, как родного брата, и отдал ему Мандраварский туман, один из туманов Ламгана. Когда Шах Исма'ил убил Шейбани хана под Мервом и я ушел в Кундуз, [беки] андиджанской области обратили глаза в мою сторону. Некоторые сместили своих градоначальников, другие укрепили города и стали посылать ко мне людей. Я отдал Султан Са'ид хану своих старых, испытанных нукеров, дал ему отряд в подкрепление, подарил мое родовое владение—Андиджан— и послал его туда ханом. До настоящего времени я смотрел на всякого, кто приходил ко мне из этих людей, как на родного; Чин Тимур султан, Исан Тимур султан, Тухта /201а/ Буга султан и Баба султан поныне находятся при мне. Я [всегда] относился к ним всем лучше, чем к родственникам, и оказывал им внимание, ласку и покровительство.

Я написал это не для того, чтобы пожаловаться. Все, что здесь написано, истина, цель этих слов не в том, чтобы похвалить себя, — все, действительно, было так, как я написал. В этой летописи я вменил себе в обязанность, чтобы каждое написанное мной слово было правдой и всякое дело излагалось так, как оно происходило. Поэтому я записал о родичах и братьях то хорошее и плохое, что хорошо известно, и рассказал о недостатках и достоинствах близких и чужих мне людей то, что действительно было. Да простит мне читатель, и да не будет ко мне строг слушатель!

Выйдя из [Баг-и Бихишт], я отправился в тот сад, где имел пребывание Мирза хан, и послал в свои владения, его народу и приближенные грамоты о победе. После этого я сел на коня и поехал в арк. Мухаммед Хусейн мирза со страху убежал в кладовую, где хранились тюфяки Ханум, и зарылся в груду тюфяков. Я приказал Мирим Дивана и еще нескольким [бекам], что были в крепости, обыскать комнаты [Ханум], найти Мухаммед Хусейна и привести ко мне. Подъехав к дверям Ханум, они довольно грубо и неучтиво /201б/ поговорили с ней и в конце концов нашли Мухаммед Хусейн мирзу в кладовой Ханум и привели его ко мне в арк. Я оказал ему прежнее уважение, поднялся на ноги, и не довел дело до особенно грубых слов. Мухаммед Хусейн мирза совершил такие гнусные и отвратительные поступки и старался поднять такие мятежи и бунты, что было бы вполне уместно разорвать его [207] на куски и он вполне заслуживал смерти после всяких истязаний и пыток. [Но] так как мы были связаны различными видами свойства, и у Мирзы были сыновья и дочери от моей родной тетки Хуб Нигар ханум, то я, помня обязанности родственника, освободил Мухаммед Хусейн мирзу и разрешил ему отправиться в Хорасан. Этот неблагородный, не помнящий долга человек, совершенно забыв, что я оказал ему благодеяние и подарил жизнь, жаловался и клеветал на меня Шейбани хану, но прошло лишь немного времени и Шейбани хан убил его и воздал ему должное.

Того, кто сделал тебе дурное, предоставь судьбе,
Ибо судьба — твой слуга и отомстит за тебя.

Ахмед Касим Кухбур и те несколько йигитов, которые были посланы вслед Мирза хану, настигли его у холмов Карта Булака. Он не мог бежать и не имел ни силы, ни смелости, чтобы пошевелить рукой. Его привели [ко мне]. /202а/ Я сидел в старом здании дивана, под портиком, на северо-восточной стороне. «Подойди сюда, поздороваемся!» — сказал я. Мирза хан до того растерялся, что, прежде чем подойти и преклонить колени, два раза упал. Поздоровавшись с ним, я посадил его с собою рядом и ободрил. Принесли питье. Чтобы рассеять страх Мирза хана, я сначала выпил сам, потом дал ему. Так как подчиненные Мирза хану воины, крестьяне, моголы и джагатаи были полны страха и колебаний, то я из осторожности приказал Мирза хану провести несколько дней в доме его старшей сестры. Упомянутые люди все еще возбуждали во мне беспокойство и сомнение: не считая полезным пребывание Мирза хана в Кабуле, я через некоторое время разрешил ему отправиться в Хорасан.

Отпустив этих [двух] мирз, я отправился прогуляться к холмам Барана и Чаш-Тепа и на склоны Гул-и Бахара. Весной степь Чаш-Тепа и склоны Гул-и Бахара очень красивы. Зелень на них много лучше, чем в других местах Кабульской области, и там цветут всевозможные тюльпаны. Однажды я приказал пересчитать все виды тюльпанов; их оказалось тридцать четыре вида. Во хвалу этих мест я сказал такой стих:

Весною Кабул с его зеленью и цветами — [сущий] рай.
Особенно хороши в это время весны Барана и Гул-и Бахар.

Во время этой прогулки я закончил газаль, [начинающуюся] таким стихом:

Мое сердце, словно бутон розы, /202б/ покрыто слоями крови.
Даже если будет, сто тысяч раз весна, он не раскроется.

Действительно, мало найдется мест, где так приятно гулять весной, пускать соколов и ловить птиц; об этом было кое-что сказано и упомянуто при описании и рассказе об областях Кабула и Газни.

В этом году бадахшанские беки: Мухаммед курчи, Мубарак шах, Зубайр и Джехангир оскорбились обхождением и образом жизни Насир мирзы и его любимцев и даже стали его врагами. Они все сговорились и повели войско. Собрав свою конницу и пехоту на равнине, ведущей к Яфталу и Рагу, на реке Кокча, они выстроились и подошли по холмам к Хамчану. Насир мирза и его приспешники — неопытные йигиты, не тревожась и не задумываясь, вышли к холмам на бой с этими людьми. Местность там неровная, у беков [208] было много пехоты. Люди Насир мирзы раз или два пускали коней на врагов, но те устояли и сами так ударили, что заставили людей Мирзы повернуть назад; те не выдержали и обратились в бегство.

Бадахшанцы, разбив Насир мирзу, разорили и ограбили его приверженцев и приспешников. Насир мирза со своими приближенными, разбитыми и ограбленными, прошел через Ишкамиш и Нарын в Кила-Гахи.

Он поднялся вверх по Кизил-Су, вышел на дорогу в Аб-Дара, и перевалив через Шиберту, явился в Кабул; с ним было семьдесят-восемьдесят нукеров и слуг, разбитых, ограбленных, голых и голодных. Удивительная у него судьба. Два-три года назад Насир мирза поднял и погнал все кочевые племена, восстал и вышел из Кабула. /203а/ Достигнув Бадахшана, он укрепился в горах и долинах, и каких только у него не было замыслов. [А теперь] он пришел, повесив голову, стыдясь своих прежних дел, и был смущен и сконфужен из-за своей измены. Я не сказал ему ничего в лицо, ласково спросил его о здоровье и рассеял его смущение. [209]

События года девятьсот тринадцатого

1507-1508

Мы вышли из Кабула, чтобы пограбить Гилджей. Когда мы остановились в Сар-и Дихе, нам принесли известие, что в Маште и в Сих-Кана, в одном йигаче от Сар-и Диха, засело множество Махмандов и они ничего о нас не знают. Бывшие со мной беки и йигиты считали, что на Махмандов следует совершить набег, но я сказал: «Разве можно! Для чего мы выехали? Не достигнув цели, ограбить своих же крестьян, и вернуться. Это вещь невозможная».

Выступив из Сар-и Диха, мы пришли ночью, в темноте, в равнину Катта-Ваза. Тьма — непроглядная, местность — ровная; ни гор, ни холмов не видно, ни дороги, ни следов не различишь. Никто не мог указывать дорогу. В конце концов, я сам повел отряд. Мне раз или два приходилось бывать в тех местах; руководствуясь воспоминаниями, я встал так, чтобы Полярная звезда была от меня справа, и двинулся вперед. С помощью божьей мы вышли к Киякту и к самой реке Улабату, к тому, месту, где засели Гилджи, то есть к хребту Ходжа-Исма'ил. Дорога туда идет мимо реки [Улабату]. Остановившись у этой реки, мы сами /203б/ и наши кони немного поспали и отдохнули, а на заре двинулись оттуда. Когда взошло солнце, мы миновали холмы и пригорки и вышли на равнину. Оттуда до того места, где стояли Гилджи, был добрый йигач пути. Когда мы вышли на равнину, то увидели вдали что-то черное — не то скопище Гилджей, не то дым. Все мои воины [тотчас же] во весь опор бросились вперед. Один или два куруха я скакал за ними, пуская стрелы то в людей, то в коней, и [наконец] сдержал их. Остановить пять-шесть тысяч человек, летящих во весь опор, очень трудно, но бог помог и люди успокоились. Приблизившись еще на один шери пути, мы увидели темную массу афганцев и пустились на них. Во время этого набега нам досталось множество баранов; ни в какой другой набег не было захвачено столько баранов.

Когда мы повернули скот [на кабульскую дорогу] и спешились, афганцы отряд за отрядом начали подходить со всех сторон. Спустившись на равнину, они принялись подстрекать нас к бою. Некоторые беки и приближенные захватили целиком [210] один отряд и весь его перебили. Против другого отряда выступил Насир мирза и целиком истребил его; из голов убитых афганцев построили башню. Дусту пехотинцу, начальнику крепости, имя которого уже упоминалось, попала в ногу стрела, и по возвращении в Кабул он умер.

Двинувшись от Шах-Исма'ила, мы пришли к Улабату и остановились. В этом месте я приказал некоторым бекам и приближенным отправиться и распорядиться об отобрании [в мою пользу] пятой части [захваченного] скота; у Касим бека и некоторых других мы, во внимание [к их заслугам] не стали брать пятины. /204а/ Пятая часть добычи после подсчета оказалась равной шестнадцати тысячам, то есть одной пятой восьмидесяти тысяч; вместе с теми, которые погибли или были пожалованы [бекам], число [захваченных] овец, безусловно составляло один лак.

Выступив рано утром с этой стоянки, мы устроили в равнине Катта-Ваза облаву, чтобы поохотиться. В круг попало множество куланов и кииков. Много кииков и куланов перебили.

Во время охоты я погнался за куланом: подскакав близко, я пустил стрелу, за нею — еще одну, но эти две раны не свалили кулана с ног, только бег его после ранения стал тише, чем прежде. Пришпорив коня, я подскакал к кулану вплотную и так ударил его по шее за ушами, что рассек ему гортань. Кулан подскочил и так перекувыркнулся, что чуть не зацепил задними ногами за мои стремена. Моя сабля рубила очень хорошо. Удивительно жирный кулан! Ребра у него были немного меньше пяди длиной. Ширим Тагай и еще некоторые люди, которые видели куланов в Моголистане, удивлялись и говорили: «Даже в Моголистане мы редко видели таких жирных зверей».

В этот день я застрелил еще одного кулана. Большинство кииков и куланов, подбитых на этой охоте, были жирные, но ни один не был так жирен, как кулан, убитый мною. Возвратившись после набега, мы стали лагерем в Кабуле.

В конце минувшего года Шейбани хан повел войско из Самарканда, намереваясь захватить Хорасан. /204б/ Шах Мансур Бахши, мужеложец и неблагодарный человек, который находился в Андхуде, стал посылать к Шейбани хану людей, подстрекая его поскорее выступить.
Когда Шейбани хан дошел до окрестностей Андхуда, этот мужеложец, рассчитывая на то, что он посылал к Узбеку людей, нарядился, воткнул в волосы птичье перо, захватил подношения и подарки и вышел [из крепости]. Толпа бесшабашных узбеков со всех сторон налетела на этого развратника; его подношения, подарки и людей похватали и уволокли.

Бади'аз-Заман мирза, Музаффар мирза, Мухаммед Бурундук Барлас и Зу-н-Нун Аргун с войском находились в окрестностях Баба-Хаки. Они не имели намерения сражаться, не хотели укреплять крепость, не делали никакого дела, не знали, что предпринять, и стояли, охваченные смятением. Мухаммед Бурундук бек был человек толковый, он говорил: «Мы с Музаффар мирзой будем укреплять гератскую крепость: Бади'аз-Заман мирза с Зу-н-Нун беком пусть отправятся в окрестные горы и приведут из Систана Султан Али Аргуна, а из Кандахара и Замин-Давара — Шах бека и Мукима с их войском. Пусть соберут все, какие есть, отряды хазарейцев и никдарейцев и держат их наготове в полном вооружении. Врагам трудно идти по горам; [211] опасаясь войск, стоящих вне крепости, они не смогут двинуться на крепость». Он хорошо говорил, и в голову ему пришла разумная /205а/ мысль.

Зу-н-Нун Аргун был человек смелый, но корыстолюбивый и скупой, далекий от разумных мнений, глупый и сумасбродный. В те дни, когда Бади'аз-Заман и его младший брат совместно правили в Герате, Зу-н-Нун Аргун, как уже упомянуто, был полновластным беком при Бади'аз-Замане. Из корыстолюбия он не согласился, чтобы Мухаммед Бурундук находился в Герате, и решил сам остаться в городе, но там тоже не сумел соблюсти приличие.

Может ли быть лучшее доказательство его глупости и сумасбродства, чем то, что он поддался на лесть и обманы алчных плутов и мошенников и навлек на себя срам и позор. Подробности этого дела таковы. Когда Зу-н-Нун Аргун находился в Герате и пользовался влиянием и значением, к нему пришли несколько шейхов и мулл и сказали: «Мы вступили в общение с нашим кутбом 365, он дал тебе прозвище «Лев Аллаха» и сказал, что ты должен победить узбеков». Зу-н-Нун Аргун поверил этим словам, повязал вокруг шеи полотенце и возблагодарил Аллаха. По этим причинам он не согласился с разумным мнением Мухаммед Бурундука и не упорядочил дела в крепости, не приготовил оружия для боя, не выставил караула и дозора, чтобы узнать о приближении противника, и не построил войска, дабы спокойно начать бой, если подойдет враг. Когда Шейбани хан в месяце мухарраме перешел Мург-Аб, об этом узнали только после того как он приблизился к окрестностям Серахса. /205б/ В Герате пришли в смятение и не могли ничего предпринять — ни людей собрать, ни войска построить. Все начали разбегаться кто куда.

Зу-н-Нун Аргун, поддавшись на речи льстецов, стоял в Кара-Рабате с сотней или полутора сотнями бойцов против сорока или пятидесяти тысяч узбеков. На [гератцев] напало множество врагов; людей Зу-н-Нуна убили и отрезали ему голову. Матери, сестры, жены и казна мирз находились в крепости Ихтияр ад-дин, которую [теперь] называют Ала-Курган. Мирзы достигли города к вечеру. Они поспали до полуночи и, дав отдохнуть лошадям, на заре покинули город, не подумав даже укрепить крепость. Имея столько времени и сроку, они не увезли своих матерей, сестер, жен, сыновей и дочерей и бежали, оставив их в плену у узбеков. Пайанда Султан биким, Хадича биким и другие жены Султан Хусейн мирзы, жены, дочери и сыновья Бади'аз-Заман мирзы и Музаффар мирзы, а также все их наличные сокровища и пожитки находились в Ала-Кургане. Мирзы не укрепили и не подготовили крепости [к осаде], как следует; йигиты, назначенные в подкрепление, тоже не подошли. Ашик Мухаммед Аргун, младший брат Мазид бека, пешком убежал из войска и пришел в крепость. /206а/ Али хан, сын эмира Омара, Шейх Мухаммед Абд Аллах бакаул. Мирза бек Кайхусрави и Мирек Кур диван тоже были там.

Когда спустя два-три дня пришел Шейбани хан, шейх ал-ислам и [гератские] вельможи, составив договор и условие, вынесли ему ключи от внешней крепости. Однако Ашик Мухаммед удерживал внутреннюю крепость еще шестнадцать или семнадцать дней. Снаружи, со стороны конского базара, сделали подкоп, развели огонь и взорвали одну из крепостных башен. Осажденные, потеряв твердость духа, не могли удержать крепость и сдали ее. [212]

После того как Шейбани хан взял Герат, он очень дурно обошелся с женами и детьми [обоих] государей, не только с ними, но со всем народом. Ради преходящих благ нашей краткой жизни он учинил всевозможные грубости и непристойности. Первое дело и действие, которое Шейбани хан совершил в Герате, таково: ради грязных мирских расчетов он отдал Хадича биким развратнику Шах Мансур Бахши на пытку и истязание. Шейх Пурана, этого праведного, святого человека, он отдал моголу Абд ал-Ваххабу, а его сыновей роздал всяким людям. Всех поэтов и даровитых людей Шейбани хан отдал во власть Мулле Беннаи. Хорасанские остроумцы сочинили на этот счет такой отрывок, получивший широкую известность:

Кроме Абд Аллаха Кирхара.
Не видит теперь никто из поэтов золото.
Беннаи хочет получить от поэтов золото —
/206б/
Но получить он только кирхар.

Кроме того, Шейбани хан взял в жены одну из супруг Музаффар мирзы по имени Ханзада ханум, не выждав даже срока очищения. Несмотря на свою безграмотность, [Шейбани хан] учил Кази Ихтиара и Мухаммед Мир Юсуфа — знаменитых и даровитых гератских ученых — толковать Коран; взяв в руки перо, он исправлял писания и рисунки Султан Али-и Мешхеди 366 и художника Бехзада 367. Иногда он сочинял несколько безвкусных стихов и приказывал читать их с минбара 368, а потом распоряжался вывесить эти стихи на базарной площади и брал с народа подарки. Хотя он вставал с зарей, не пропускал пятикратных молитв и хорошо знал науку чтения Корана, но произносил и совершал много подобных глупых, неразумных, бессмысленных и нечестивых слов и поступков.

Через десять-пятнадцать дней после взятия Герата, [Шейбани хан] пришел из Кахадстана к Пул-и Салару и отправил все свои войска под начальством Тимур султана и Убайд [Аллах] султана против Абу-л-Мухсин мирзы и Купак мирзы, которые беспечно сидели в Мешхеде. Один раз они решили укреплять Калат, другой раз, услышав о продвижении [неприятельского] войска, задумали идти другой дорогой против Шейбани хана — это был удивительно хороший план!

Когда они сидели на месте, не приняв никакого определенного рушения, Тимур султан и Убайд султан с войском быстрыми переходами подошли к ним. Мирзы тоже построили своих воинов и выступили. Абу-л-Мухсин /207а/ мирзу быстро разбили, Купак мирза с небольшим отрядом бросился на противников своего старшего брата. [Узбеки] напали также и на Купак мирзу; оба брата, и старший, и младший, попали в плен. Когда их привели в одно место, чтобы убить, братья обнялись, поцеловались и попрощались: Абу-л-Мухсин мирза проявил тут малодушие; Купак мирзе все было, [видимо], безразлично. Головы обоих мирз послали к Шейбани хану, который находился у Пул-и Салара.

В эти дни Шах бек [Аргун] и его младший брат Мухаммед Муким, испугавшись Шейбани хана, несколько раз посылали ко мне послов с донесениями, выражая верность и доброжелательство. Мухаммед Муким в каждом донесении откровенно призывал меня. В такое время, когда узбеки захватили всю область [Хорасан], мне казалось неподобающим сидеть [сложа руки] и смотреть. Так как ко мне отправляли столько послов и донесений, призывая меня [в Хорасан], то не [213] оставалось сомнений, что эти беки явятся, чтобы мне служить. Посоветовавшись со своими беками и разумными людьми, мы решили выступить с войском и, соединившись с беками Аргунами, двинуться на Хорасан или принять какой-либо другой более подходящий план, следуя их совету и указанию. Имея такое намерение, мы направились к Кандахару.

Хабиба Султан биким — выше уже упоминалось, что я называл ее йанга — привела ко мне свою дочь Ма'сума Султан, как было условленно в Герате. /207б/ В Газни мы встретились с нею. Хусрау Кукельташ, Султан Кули Чанак и Гада-и Билал, которые бежали из Герата и находились у Ибн Хусейн мирзы, впоследствии ушли от него к Абу-л-Мухсин мирзе; у него они тоже не смогли остаться и теперь направлялись в другое место. Когда мы дошли с этими людьми до Келата, множество хиндустанских купцов, которые пришли в Келат, чтобы торговать, не успели убежать оттуда. Наши воины тотчас же напали на них. Многие придерживались мнения, что в подобное смутное время следует грабить всякого, кто идет в страну врага. Я не согласился с этим и сказал: «Чем виноваты эти торговцы? Если мы пожертвуем ради благоволения божия частью добычи, то великий Аллах в воздаяние пошлет нам эту добычу целиком. Вот ведь, некоторое время тому назад, когда мы выехали для набега на Гилджей, афганцы племени Мехменд со своими стадами, имуществом и домочадцами находились в одном йигаче от войска. Многие стояли за то, чтобы их пограбить. По тем же причинам я не согласился. На следующий же день великий господь послал воинам большую добычу от враждебных афганцев, то есть от Гилджей; ни при каком набеге нам не доставалось столько овец».

Когда мы миновали Калат и стали лагерем, то взяли кое-что у этих купцов в качестве подарка.

Мирза хан после взятия Кабула, получил разрешение отправиться в Хорасан; Абд ар-Раззак мирза, когда я ушел из Хорасана, /208а/ остался там. Когда мы миновали Калат, эти двое мирз явились ко мне, спасаясь бегством из Кандахара. Мать Пир Мухаммед мирзы, сына Джехангир мирзы и внука Пахар мирзы пришла с этими мирзами и пребывала при мне. К Шах беку и к Мукиму мы посылали людей и письма с такими сообщениями: «Следуя вашим словам, мы пришли сюда. Такие враги, как узбеки, захватили Хорасан. Приходите. Сговорившись с вами и руководствуясь вашим здравым мнением, мы приняли решение, соответствующее благу государства».

Однако Шах бек и Муким, отрицая, что они писали мне письма и приглашали меня, прислали грубый, мужицкий ответ. Одно из проявлений их грубости состоит в том, что в первом письме которое написал мне Шах бек, он поставил печать на задней стороне, посреди страницы, где прикладывают печати эмиры, когда пишут друг другу, или большие беки в письмах к малым бекам. Если бы он не совершил таких неучтивостей и не давал столь грубых ответов, разве дело дошло бы до такого конца? Ведь говорится:

Словесные распри доводят до того,
Что свергают древний царский дом.

Сварливость и грубость этих беков была причиной того, что они разорили свой род и пустили по ветру богатства, накопленные за сорок-пятьдесят лет.

Однажды в окрестностях Шахр-и Сафа посреди лагеря поднялся шум. Все воины надели оружие и [214] вскочили на коней. Я был занят обрядовым омовением. /208б/ Эмиры впали в великую тревогу. Закончив омовение, я сел на коня. Тревога оказалась ложная, и через мгновение все успокоилось.

Совершая переход за переходом, мы остановились в Гузаре. Оттуда мы опять начали переговоры, но [Аргуны] не обратили на нас внимания и проявили упорство и упрямство. Доброжелатели, которые хорошо знали все земли и воды страны, доложили: «Реки, текущие к Кандахару, начинаются близ Баба-Хасан-Абдала и Халишака; следует повернуть в ту сторону и совершенно отрезать реки, которые текут в Кандахару». Порешив на этом, мы на следующее утро построили правое и левое крыло войска и выступили в сторону Халишака.

Шах бек и Мухаммед Муким поставили большой шатер перед выступом Кандахарской горы, в которой я [потом] выдолбил для себя каменное здание, и сидели там. Люди Мукима поспешно приблизились к нам, [прячась] среди деревьев. Туфан Аргун, который в окрестностях Шахр-и Сафа бежал к нам, вышел в одиночку и приблизился к войску Аргунов. Некий Ишк Аллах во главе семи или восьми человек отделился и направился к нам. Сам он отделился от своих семи-восьми человек и выехал вперед. Туфан Аргун, в одиночку, встал к нему лицом; они схватились на саблях. Туфан Аргун свалил Ишк Аллаха с лошади, отрезал ему голову и привез ее мне, когда я проезжал мимо Санг-Лахшака. Мы решили, что это хорошее предзнаменование.

Местность была окружена деревьями и садами. Мы сочли ее неудобной для боя и, спустившись по склону горы, выбрали стоянку напротив Халишака, на поляне, на кандахарском берегу реки. /209а/ Когда мы стали там лагерем, Шир Кули, дозорный, быстро подскакал к нам и доложил, что враг идет на нас в боевом порядке.

С тех пор, как мы миновали Калат, воины сильно голодали и терпели большие лишения. В окрестностях Халишака большинство бойцов разбрелось и разъехалось, кто вверх, кто вниз, чтобы раздобыть быков или баранов, зерна и соломы. Не ожидая пока соберется войско, мы сейчас же сели на коней. Всего с нами было около двух тысяч человек, но когда мы стали лагерем; многие воины, как уже упоминалось, ушли, кто вверх, кто вниз. Ко времени сражения они не могли присоединиться к нам, и число наших людей, участвовавших в битве, составляло с тысячу человек. Хотя у меня было мало бойцов, но я расставил и построил их в хорошем расположении и порядке и в твердом, определенном строю; ни когда раньше не было мое войско так хорошо и правильно выстроено. В особом отряде, куда были отобраны все годные к боевому делу йигиты, я расписал их на части по десять или по пятьдесят человек и назначил [над ними] десятника или полусотника. Каждый десятник и полусотник знал свое место на правом крыле или на левом крыле; всякому было известно, что ему делать во время боя, и он стоял [на своем месте] и смотрел. Бойцы правого крыла, правой руки и левой руки, правой стороны и левой стороны, правого фланга и левого фланга, сев на коней, могли без труда выстроиться, не нуждаясь в помощи тавачиев 369, воины [сами] направлялись прямо на места, назначенные в приказе. /209б/

Хотя слова [барангар], унг кул, унг ён и [просто] унг означают [215] одно и то же, но я употребляю их в разных значениях, чтобы, изменяя слова, указать на различие: арабские слова маймана и майсара 370 не употребляются по отношению [фланга] центра, то они различаются таким образом: по отношению к армии [термин] барангар и джавангар 371 употребляются в его [собственном] значении. Центр строится самостоятельно, его левый и правый [фланги] мы назвали унг кул и сул кул. В куле [центре] имеется еще особый отряд, его правое и левое крыло обозначаются словами унг ён и сул ён. Кроме того, особый отряд называется буй тикини. В тюркском языке «одинокий» тоже означает буй. Но тут имеется ввиду не это [значение слова] буй, а [другое] — «близкий». Его правое и левое крыло мы назвали просто унг и сул. На правом крыле стояли: Мирза хан, Ширим Тагай, Ярак Тагай с братьями, Чилма Могол, Айуб бек, Мухаммед бек, Ибрахим бек, Али Сейид Могол со своими моголами, Султан Кули Чухра, Худа Бахш и Абу-л-Хасан с братьями, на левом крыле — Абд ар-Раззак мирза, Касим бек, Тенгри Берди, Ахмед Илчи Буга, Гури Барлас, Сейид Хусейн Акбар, Мир Шах Каучин; в авангарде: Насир мирза, Сейид Касим ишик-ага, Мухибб Али курчи, Папа Угли, Аллаверан Туркмен, Шир Кули караул Могол со своими братьями и Мухаммед Али. В центре, по правую руку от меня, стояли Касим Кукельташ, Хусрау Кукельташ, Султан Мухаммед Дулдай, Шах Махмуд парваначи, Кул Баязид бакаул, /210а/ Камал Шарбатчи, по левую руку стояли Ходжа Кули, Вали Хазиначи, Кутлук Кадам караул, Максуд Сувчи и Баба Шейх. В центре стояли только мои приближенные; из великих беков не было ни одного: никто из упомянутых выше не достиг еще степени бека.

К особому отряду были приписаны: Шир бек, Хатим курбеги, Купак, Кули Баба, Абу-л-Мухсин курчи; из моголов — Урус Али Сейид, Дервиш Али Сейид, Хуш Келди Чалма, Дуст Келди Чалма Тугчи и Амачи Минди; из туркмен: Мансур, Рустам Али с братьями, Шах-Назар и Сиюндук.

Люди врага били разбиты на два отряда: одним предводительствовал Шах Шуджа Аргун, которого мы будем впредь называть Шах бек, другим — его младший брат Аргун Муким. Людей у этих Аргунов насчитывали шесть-семь тысяч; тысячи четыре или пять вооруженных молодцов у них бесспорно было.

[Шах бек] встал напротив моего центра и правого крыла; Муким стоял прямо против левого крыла. Отряд Мукима был несколько меньше отряда его брата, он с силой напал на наше левое крыло, где стоял Касим бек; во время битвы от Касим бека пришли два или три человека, прося подкрепления, но так как перед нами тоже стоял сильный противник, то мы не могли выделить людей в помощь Касим беку.

Мы немедля двинулись в сторону противника. Когда начали летать стрелы, /210б/ враги разом напали на наших передовых, разбили их, погнали назад и прижали к центральному отряду. Мы шли вперед, пуская стрелы; враги, недолго постреляв, как будто приостановились. Один человек, стоявший напротив меня, что-то крикнул своим людям, сошел с коня и собирался пустить [в меня] стрелу; но так как мы шли не останавливаясь, не мог устоять и, [опять] сев на коня, ускакал. Этот человек, который спешился, будто бы был сам Шах бек.

Во время боя Пири бек Туркмен с четырьмя или пятью братьями сняли с головы тюрбаны и, отвернув лицо от [наших] врагов, [216] перешли к нам. Этот Пири бек — один из тех туркмен, которые, когда Шах Исма'ил одолел султанов Баяндури и завладел землями Ирака, пришел [в Герат] с туркменскими беками во главе с Абд ал-Баки мирзой и Мурад бек Баяндури.

Наше правое крыло раньше всех потеснило врагов. Конец правого крыла [как бы] вонзился в то место, где я [потом] разбил сад. Левое крыло продвигалось значительно ниже Баба-Хасан-Абдала, вдоль больших, обсаженных деревьями арыков; против нашего левого крыла стоял Муким со своими приверженцами и приспешниками. Людей на нашем левом крыле в сравнении с отрядом врага Мукима было очень мало, но бог помог нам: между нашим левым крылом и врагами оказались три-четыре больших, осененных деревьями арыка, которые текли в Кандахар и окрестные деревни. Мои люди захватили голову переправы и не дали врагу перейти. Воины на левом крыле, несмотря на свою малочисленность, дрались хорошо и стояли /211а/ крепко. Со стороны Аргунов, Халвачи Тархан вступил в воде в бой с Камбар Али и Тенгри Берди. Камбар Али был ранен, Касим беку попала в лоб стрела. Гури Барласа ранили в бровь стрелой, которая вышла у него выше щеки. В это время мы обратили врага в бегство, перешли через арыки и вышли к выступу горы Мурган. Когда мы переправлялись через арык, какой-то человек на сером коне скакал то туда, то сюда, по склону горы, не зная, в какую сторону направиться, и в конце концов куда-то уехал. Я принял его за Шах бека; вероятно, это и был Шах бек.

Разбив врага, все наши люди бросились преследовать неприятелей и сбивать их с коней; со мной осталось ровным счетом одиннадцать человек. Среди этих одиннадцати воинов был также Абд Аллах Китабдар.

Муким все еще стоял на месте и дрался. Несмотря на малочисленность наших людей, мы ударили в барабаны и, возложив упование на Аллаха, двинулись на врага.

И многого и малого податель — господь,
В земной обители нет у человека силы.

«Сколь часто малый отряд одолевал большой отряд с соизволения Аллаха».

Услышав бой барабана и поняв, что мы направляемся в их сторону, враги забыли путь устойчивости и вступили на стезю бегства.

С помощью божьей мы разбили неприятеля и направились в сторону Кандахара. Мы расположились в саду Фаррухзад бека, от которого теперь не осталось и следа. /211б/ Шах
бек и Муким, убегая, не смогли укрыться в Кандахарской крепости. Шах бек ушел в сторону Шала и Мастанга, Муким направился в Замин-Давар; чтобы защищать крепость, он не оставил ни одного человека. Ахмед Али Тархан, один из братьев Кули бек Аргуна, и некоторые другие люди, верность и преданность которых были мне известны, находились в крепости. Вступив в переговоры, они попросили пощадить жизнь своих братьев. Упомянутые люди пользовались [моей] благосклонностью, и то, о чем они просили, было им даровано. Они отперли ворота крепости, [называемые] Машур; опасаясь своевольства [наших] людей, других ворот не открывали.

К этим открытым воротам были приставлены Ширим бек и Ярак бек. Я сам с несколькими приближенными въехал в ворота, налетел на бесчинствовавших воинов и велел для острастки убить одного или двух [из них]. Прежде всего, я [217] отправился в казну Мукима, которая помещалась во внешних укреплениях. Я пожаловал кое-что из казны Абд ар-Раззак мирзе и поставил над нею начальниками Дуст Насир бека, Кул Баязида бакаула и из бахшей — Мухаммеда Бахши. В дом Мир Джана, дивана Зу-н-Нуна я послал Мирим Насира и Максуда Сувчи; этот дом был предназначен Насир мирзе. Мирза хану достался дом Шейх Буа Са'ид Тархана. /212а/ В этих землях никогда не видели так много серебряных денег и даже не слыхивали о человеке, который бы видел столько денег.

Ту ночь я провел в самом арке. Туда привели Сунбула раба Шах бека. Хотя Сунбул был только наперсником Шах бека и не пользовался особой милостью, я поручил одному человеку [стеречь его]; тот не стерег Сунбула как следует и дал ему убежать. На следующий день я прибыл в сад Фаррухзада, где находился мой лагерь.

Область Кандахара я отдал Насир мирзе. Когда содержимое казны пересчитали, погрузили и начали вывозить, Насир мирза взял из казны арка верблюжий караван серебряных денег и оставил их у себя. Я не требовал этих денег обратно и пожаловал их Насир мирзе.

Выйдя из Кандахара, мы стали лагерем на поляне Куш-Хана. Оттуда я отправил обоз вперед, а сам совершил прогулку и прибыл в лагерь позднее. Это был не прежний лагерь, и я прямо не узнал его. Там были хорошие кровные кони, стояли целые караваны верблюдов, верблюдиц и мулов, нагруженных тканями, верблюдицы, нагруженные шелками, шатры и наметы из алого бархата; в каждом помещении грудами лежали мешки и стояли сундуки. Имущество обоих братьев, старшего и младшего, хранилось в особых сокровищницах: в каждой сокровищнице громоздились сундуки и кипы всякой одежды, сумки и мешки с серебром. В любой палатке или шатре находилось множество всякой добычи; овец было тоже много, /212б/ но на них не обращали особенного внимания.

Касим беку я пожаловал обитателей Калата, которые были нукерами Мукима и состояли под начальством Кур Аргуна и Тадж ад-дин Махмуда, а также весь их скот и имущество. Касим бек, который был расчетливым и предусмотрительным человеком, не считал для нас полезным долгое пребывание в Кандахаре и часто говорил об этом; вследствие его настояния, я повел оттуда войска [обратно].

Как уже было сказано, я пожаловал Кандахар Насир мирзе. Отпустив Насир мирзу, я направился в Кабул. В области Кандахара некогда было делить казну; в Карабаге мы провели четыре-пять дней и поделили деньги. Считать деньги было трудно, так что мы их делили, взвешивая на весах. Беки старшие и младшие, нукеры и приближенные мешками и кулями грузили и увозили серебро, доставшееся им в качестве жалованья и кормовых; с большими богатствами и добычей и с великой славой и почетом мы вернулись в Кабул.

Возвратившись туда, я женился на Ма'сума Султан биким, дочери Султан Ахмед мирзы, которую я вызвал из Хорасана.

Спустя шесть или семь дней один из нукеров Насир мирзы принес весть, что Шейбани хан пришел и осадил Кандахар. Раньше было уже упомянуто, что Муким бежал в Замин-Давар; прибыв туда, он повидался с Шейбани ханом. От Шах бека тоже один за другим ходили к нему люди. По их наущению и подстрекательству /213а/ Шейбани хан выступил из Герата и спешно направился [218] горными дорогами в Кандахар, рассчитывая, что я в Кандахаре. Именно из этих соображений Касим бек, человек опытный, так настойчиво старался удалить нас из Кандахара.

Все, что юноша видит в зеркале,
старец видит в жженом кирпиче.

[И вот] Шейбани хан пришел и осадил Насир мирзу в Кандахаре. Как только дошла об этом весть, я созвал беков и устроил совет. Я завел речь о том, что столь чужие нам люди и исконные враги, как узбеки и Шейбани хан, завладели всеми землями прежде подвластными потомкам Тимура. Тюрки и джагатаи, которые еще остались в разных углах и краях, одни из корысти, другие поневоле, примкнули к узбекам. Я остался [один] в Кабуле; враг весьма силен, а мы — очень слабы. Заключить мир надежды нет, сопротивляться тоже нет возможности. Имея столь сильного и могущественного противника, нам надо найти для себя какое-нибудь место; пока есть еще время и возможность, следует уйти подальше от такого мощного и грозного врага. Следует направиться либо в Бадахшан, либо в Хиндустан; необходимо решить, в которую из этих двух стран нам пойти.

Касим бек, Ширим бек и их приспешники стояли за то, чтобы пойти в Бадахшан. В то время среди бадахшанцев высоко держали голову Мубарак Шах, Зубайр, Джехангир Туркмен и Мухаммед курчи; они выгнали Насир мирзу /213б/, но не подчинились узбекам.

Однако я и некоторые приближенные беки предпочитали идти в Хиндустан, и мы направились в Ламган.

После взятия Кандахара я пожаловал области Калата и Тарнака Абд-ар-Раззак мирзе и оставил Абд ар-Раззак мирзу в Калате. Когда узбеки пришли и осадили Кандахар, Абд ар-Разак мирза не мог оставаться в Калате и ушел, бросив город; ко времени нашего выхода из Кабула он прибыл к нам. Мы оставили Абд ар-Раззака в Кабуле.

Так как в Бадахшане не было государя или царевича, то Хан Мирза, вследствие своего родства с Шах биким или с ее одобрения, возымел склонность двинуться в Бадахшан;
разрешение на это было ему дано. Шах биким отправилась с Мирза Ханом; моя тетка Михр Нигар ханум также пожелала отправиться в Бадахшан; ей больше подобало бы остаться со мной, так как я был ей сродни, но сколько я ее не удерживал, она не дала себя уговорить и тоже направилась туда.

В месяце джумаде первой 372 мы выступили из Кабула в Хиндустан. Пройдя через Малый Кабул, Сурх-Рабат, мы спустились в Курук-Сай. Афганцы, живущие между Кабулом и Ламганом, даже в мирные времена сами воруют и другим помогают воровать: они страстно желают и не могут дождаться подобных [военных] событий. Когда они узнали, что я оставил Кабул и иду в Хиндустан, их дурные качества умножились в десять раз; даже добрые люди из них обратились к злу. /214а/ Дошло до того, что в то утро, когда мы выступили из Джагдалика, тамошние афганцы вздумали преградить путь через Джагдаликский перевал. Они построились в горах на северной стороне и пошли, ударяя в барабаны, размахивая саблями и громко крича. Как только мы сели на коней, я приказал воинам подниматься на гору со всех сторон. Воины во весь опор поскакали вверх по холмам и гребням. Афганцы не устояли ни минуты; они даже не смогли пустить ни одной стрелы и бросились в бегство. Преследуя афганцев, я поднялся на гору. Один афганец, убегая, промчался внизу мимо меня; я выстрелил [и попал] ему в руку. Этого раненого афганца и еще [219] нескольких афганцев схватили и привели. Некоторых из них для острастки посадили на кол.

Мы остановились в Нингнахарском тумане перед крепостью Адинапур. Не проявив дальновидности, мы не подумали заранее, где бы обосноваться, ни места, куда идти, не было установлено, ни земли, чтобы жить там, не было намечено. Мы просто вышли и бродили то вверх, то вниз, пока не узнаем чего-нибудь нового.

Была поздняя осень; в долинах большей частью уже убирали рис. Люди, знавшие земли и воды страны, доложили, что вверх по реке Алишенгского тумана, в Миле, кафиры сеют много рису. Есть вероятность, что воинам удастся раздобыть там съестные припасы на зиму.

Выйдя из долины Нингнахара, мы быстро двинулись вперед, переправились [через реку] у Сайкала и прошли до ущелья Пурамин. Воины захватили много рису. Рисовые поля /214б/ тянулись у подножия горы; их хозяева убежали; некоторые кафиры были убиты. В ущелье Пурамин мы поставили на высоком валу несколько йигитов. Отступая, кафиры быстро поднялись на гору и начали пускать стрелы. Одна стрела попала в Пурана, зятя Касим бека; кафиры схватили его и хотели изрубить топором, но тут наши йигиты вернулись назад, напали на врагов, обратили их в бегство и увели Пурана. Мы провели одну ночь на рисовых полях кафиров и, захватив много зерна, вернулись в лагерь.

В те дни, когда мы находились в пределах тумана Мандравар, Мах Чучук, дочь Мукима — теперь она замужем за Шах Хасан беком — выдали за Касим Кукелъташа. Так как мы [все же] не сочли за благо идти в Хиндустан, то Мулла Баба Пашагири с несколькими йигитами был послан в Кабул. Покинув пределы Мандравара, мы пришли в Атар и Сива. Несколько дней мы провели в тех местах. Из Атара я прогулялся в Кунар и Нургал и возвратился из Кунара в лагерь на плоту. Раньше я никогда не плавал на плотах; это мне очень понравилось; потом [плавание на] плотах стало обычным делом.

В эти дни от Насир мирзы прибыл Мулла Мирек Фиркати. Он подробно доложил о том, что Шейбани хан захватил внешние укрепления Кандахара, но не мог взять арка и отступил. После ухода Шейбани хана Насир мирза по некоторым причинам бросил Кандахар /215а/ и ушел в Газни. Спустя несколько дней Шейбани хан неожиданно напал на Кандахар. [Защитники города] не сумели удержать внешние укрепления и сдали их. [Войска Шейбани хана] сделали в разных местах вокруг арка подкопы и несколько раз начинали бой. В этом тяжелом положении Ходжа Мухаммед Амин, Ходжа Дуст и Мухаммед Али Пияда соскочили вниз со стен крепости и бежали. Защитники крепости пришли в отчаяние. Когда они уже собирались сдаваться, Шейбани хан завел речь о мире и ушел из-под Кандахара.

Причиной того, что Шейбани хан оставил Кандахар, было следующее: отправляясь в поход, он отослал своих женщин в Нирету, а потом один человек поднял в Нирету голову и захватил крепость. По этой причине Шейбани хан заключил нечто вроде мира и ушел.

Хотя была середина зимы, мы возвратились в Кабул через Бад-и Пич. Я приказал вырезать на камне выше Бад-и Пича тарих нашего прохождения мимо этого места, Мирек Юсуф вырезал надпись, а Устад Шах Мухаммед исполнил дело резчика. Вследствие спешки он вырезал надпись не очень хорошо. [220]

Я пожаловал Газни Насир мирзе; Абд ар-Раззак мирза получил Нингнахарский туман, Мандравар, Дара-и Нур, Кунар и Нургал.

До той поры потомки Тимура, хотя я обладал царской властью, называли меня «мирза». Теперь я приказал величать себя падишахом.

В конце того года, вечером во вторник четвертого числа месяца зулка'да 373, /215б/ когда солнце было в созвездии Рыб, в кабульском арке родился Хумаюн. Маулана Сайиди, стихотворец, нашел тарих его рождения в словах «Султан Хумаюн хан». Один из мелких кабульских стихотворцев нашел тот же тарих в словах «Шах Фируз Кадр».

Через три-четыре дня [младенца] нарекли именем Хумаюн. Спустя пять или шесть дней после рождения Хумаюна, мы вышли в сад и справили той 374 по случаю его рождения. Старшие и младшие беки, большие и малые вельможи — все принесли в подарок деньги; серебра оказалась большая куча; никогда раньше не было видано такого множества серебряных денег в одном месте. Очень хороший вышел той!

Комментарии

351. Мухаррам 912 = 24 мая — 13 июня 1506 г.

352. Туман — 10 000 (в данном случае динаров).

353. Кебекским туман назван по имени Джагатаида Кебек хана (правил в Мавераннахре, 718 = 1318 — 726 = 1326), проведшего в начале XIV в. упорядочение денежного обращения. Динар содержал 7,5 г серебра и делился на 6 дирхемов по 1,25 г серебра: стоимость динара колебалась от 50 до 75 коп. золотом.

353a. 8 джумада II 912 = 26 октября 1506 г.

354. Чанг — музыкальный инструмент, род цимбал.

355. Чаркуб — особо почетная, шитая золотом одежда, мантия.

356. Кахадстан — поле для скачек.

357. Суффа-и тир андазан — площадка стрелков из лука.

358. Чарг-уланг — соколиная поляна.

359. Пул-и Малан — мост через реку Малан (Малая — старое название р. Гери-Руд, на которой стоит г. Герат).

360. Ака — старший брат или сестра.

361. Йанга — жена старшего брата.

362. 7 ша'бана 912 = 23 декабря 1506 г.

363. «...показалась луна рамазана», т. е. наступило 1 число рамазана (15 января 1507 г.).

364. Стих: «Соленая земля...» — Гулистан, Са'ади, гл. 1. рассказ (стр. 53.).

365. Кутб — полюс; в данном случае — средоточие суфийских добродетелей.

366. Султан Али-и Мешхеди (XV в.) — знаменитый каллиграф, современник Навои.

367. Камал ад-дин Бехзад (ум. ок. 943 = 1537 г.) — основатель так называемой «гератской школы миниатюрной живописи», замечательный портретист и иллюстратор восточных рукописей. Ему оказывал покровительство Алишер Навои и Султан Хусейн мирза.

368. Мимбар — кафедра в мечети, с которой произносится проповедь и хутба.

369. Тавачи (таваджи) — один из высших придворных чинов, на нем лежало наблюдение за набором пополнения в войска, проведением казней уголовных преступников и т. п.

370. Маймана (араб.), майсара (араб.) — правый фланг,левый фланг.

371. Барангар (тюрк.), джавангар (тюрк.) — правое крыло, левое крыло.

372. Джумада I 913 = 8 сентября — 8 октября 1507 г.

373. 4 зу-л-ка'да 913 = 6 марта 1508 г.

374. Той — свадьба, пир.

Текст воспроизведен по изданию: ур-наме. Ташкент. Главная редакция энциклопедий. 1992

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.