Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

ЗАХИР АД-ДИН БАБУР

БАБУР-НАМЕ

События года девятьсот пятого

1499-1500

К войскам, находившимся в области, конным и пешим, спешно послали вербовщиков и надсмотрщиков; отправив к Камбар Али и ко всем воинам, ушедшим в свои земли, усердных вербовщиков, я назначил для поставки щитов, лопат, секир и прочего военного снаряжения и припасов деятельных добытчиков. Я согнал из всей области конных и пеших, которые должны были идти на войну, и приказал созвать воинов и нукеров, что разъехались кто куда по всяким делам. Уповая на бога, я выехал восемнадцатого числа месяца мухаррама 212 /66б/ в сад Хафиз бека. Пробыв несколько дней в этом саду и завершив подготовку остального снаряжения и припасов, мы направились в сторону Оша навстречу противнику, построив в должном порядке правое крыло, левое крыло, центр, авангард, пехоту и конницу.

Когда мы подошли близко к Ошу, получилось известие, что враги не смогли устоять в окрестностях и увели войска в округ Рабат-и Сарханг, что к северу от Оша. В этот вечер мы стали лагерем в селении Латкенд.

На утро, когда мы построились и проходили через Ош, пришло известие, что враги будто бы ушли в сторону Андиджана. Мы тоже направились к Узгенду, послав вперед себя добытчиков для набега на окрестности Узгенда. Когда враги, которые направлялись к Андиджану, ночью вошли в ров и подставили лестницы к внутренней стене, те, кто был в крепости, заметили их. Они ничего не могли сделать и отступили. Наши добытчики тоже выступили, но когда они отправились пограбить окрестности Узгенда, им в руки не попало почти ничего, и они вернулись обратно.

В крепости Мазу 213, одном из укреплений Оша, которое славится в тех местах своей неприступностью, Танбал оставил своего младшего брата Халила и с ним двести или двести пятьдесят человек. /67а/ [Халил] запер эту крепость. Повернув назад, мы начали бой и пошли на крепость Мазу приступом. Мазу — очень хорошо укрепленная крепость. С северной стороны, где русло потока, она очень высокая; если от потока [89] пустить стрелу, то она, вероятно, долетит до вала. Отводной желоб находился в той стороне. От крепости вниз провели как бы улицу, ведущую к воде, построив по обеим сторонам ее стены. Со всех сторон холм окружен рвом; так как он недалеко от русла потока, то из русла подняли в крепость камни, величиной с большой-пребольшой котел. Таких больших камней, какие бросали из крепости Мазу, не бросали ни из какой другой крепости, которую мы осаждали. Абд ал-Каддус Кухбар, старший брат Катта бека, вышел к подножью вала; с вала в него бросили такой камень, что Абд ал-Каддус, нигде не зацепившись, полетел кувырком прямо вниз и скатился с такого высокого места к подножью крепостной насыпи. Однако он ничего [себе] не сломал и тотчас же сел на коня и ускакал. В ложе водоотвода, у двойной трубы, Яр Али Билала ударили камнем по голове — потом ему пришлось лечить голову. Много людей погибло от камней. /67б/ Битва началась утром; еще до полудня мы захватили ложе водоотвода; сражение продолжалось до вечера. Когда ложе водоотвода было захвачено, враги не могли больше держаться и к утру вышли, прося пощады. Семьдесят, восемьдесят или сто человек во главе с Халилом, братом Танбала, заковали в цепи и отослали в Андиджан, чтобы их там тщательно стерегли. И с нашей стороны некоторые беки, приближенные и добрые воины тоже попали в плен. Эта битва [кончилась] хорошо.

Захватив Мазу, мы стали лагерем в одной из ошских деревень, называемой Унджутуба. Со своей стороны, Танбал, отступив от Андиджана, стал лагерем в одной из деревень округа Рабат-и Сарханг, именуемой Аб-и Хан. Войска стояли друг от друга на расстоянии йигача.

В эти дни Камбар Али по причине нездоровья ушел в Ош. Месяц или сорок дней мы простояли на месте; боев не было, но между нашими добытчиками и их добытчиками каждый день происходили стычки.

Все это время лагерь и окрестности тщательно охранялись по ночам; [наши люди] копали рвы, а там, где рвов не было, устраивали препятствия. Все наличные бойцы в полном снаряжении выходили на край рва. Несмотря /68а/ на такую осторожность, каждые три-четыре дня в лагере к вечеру поднимался шум и раздавались боевые крики.

Однажды навстречу [вражеским] добытчикам отправился Сиди бек Тагай; люди неприятеля оказались сильнее, внезапно во время боя они захватили Сиди бек Тагая.

В этом году Хусрау шах, вознамерившись повести войска на Балх, вызвал Байсункар мирзу в Кундуз и выступил к Балху. Дойдя до Убаджа, Хусрау шах, этот злополучный и неблагодарный человек, жаждая власти, — а как может достаться власть таким низким, неспособным людям, без роду и племени, без умения, расчета и соображения, без храбрости, совести и справедливости? — схватил Байсункар мирзу и его беков и накинул на шею Байсункар мирзе веревку. Было десятое мухаррама 214, когда он сделал мучеником такого даровитого царевича, полного достоинства, украшенного личными заслугами и высоким происхождением. Из его беков и приближенных Хусрау шах тоже некоторых убил. [90]

Рождение и происхождение Байсункар мирзы

Он родился в восемьсот восемьдесят втором году в области Хисара, будучи вторым сыном Султан Махмуд мирзы — младше Султан Мас'уд мирзы и старше Султан Али мирзы, Султан Хусейна и Султан Ваис мирзы, который известен под именем Хан мирзы. Матерью его была Пашша биким. /68б/

Его внешность и качества

Он был большеглазый, полнолицый, среднего роста, красивый йигит с лицом туркмена.

Свойства нрава и обычаи

Это был справедливый, мягкий, веселый и достойный царевич. Наставником его был, говорят, Сейид Махмуд, шиит, поэтому Байсункар Мирзу тоже укоряли [в ереси]. Позднее говорили, что в Самарканде он отказался от этих дурных убеждений и стал чист верой,

Он был очень охоч до вина, но когда не пил вина, совершал положенные молитвы. Его щедрость и подарки были умеренны, он очень хорошо писал почерком насталик 215, в рисовании его рука также была неплоха. Стихи он тоже сочинял хорошо, пользуясь тахаллусом Адили. Стихов у него было недостаточно, чтобы составить диван; ему принадлежит такой начальный стих:

Как тень я влачусь от бессилья с места на место;
Если бы не хватался я за стену, то упал бы с ног.

В Самарканде газели Байсункар мирзы так распространены, что мало домов, где бы не было стихов мирзы.

Его битвы

Он сражался в двух битвах, один раз — с Султан Махмуд ханом. Когда он впервые воссел на престол, Султан Махмуд хан по наущению и подстрекательству Джунаид Барласа и еще кое-кого повел войска с намерением захватить Самарканд. /69а/ Он перевалил через Ак-Кутал и пришел в окрестности Рабат-и Сугуда и Канбая. Байсункар мирза вышел из Самарканда, сразился с ним у Канбая и здорово разбил [врагов].

Трем или четырем тысячам моголов он приказал отрубить головы. Хайдар Кукельташ, который вязал и разрешал все дела у [Султан Махмуд] хана, погиб в этой битве.

Другой раз Байсункар мирза, сразившись под Бухарой с Султан Али мирзой, был побежден.

Его владения

Отец его, Султан Махмуд мирза, дал ему Бухару. После смерти его отца беки последнего собрались и, сговорившись, объявили Байсункар мирзу государем в Самарканде. Бухара также до известного времени входила в его диван; после мятежа тарханов она вышла из-под его власти. Когда я взял Самарканд, Байсункар мирза потянулся к Хусрау Шаху. Хусрау Шах дал ему Хисар.

После Байсункар мирзы не осталось потомства. Когда он пришел к Хусрау Шаху, то взял за себя дочь своего дяди Султан Халил мирзы. [91] Другой жены или наложницы у него не было.

Байсункар Мирза не властвовал так независимо, чтобы самому возвысить кого-нибудь и сделать значительным беком. Его беками были беки его отца и дяди. /69б/

После гибели Байсункар мирзы Султан Ахмед Караул, отец Куч бека, со своими старшими и младшими братьями, семейством и домочадцами выступил из области Кара-Тегина и явился к нам. Камбар Али, который был в Оше, больной, встав после болезни, тоже пришел. Сочтя прибытие в такое время Ахмед Караула с его людьми помощью с неба и хорошим предзнаменованием, мы в то же утро построили войска и пошли на врага. [Неприятель] не мог удержаться в Аб-и Хан и ушел со стоянки; в руки воинам попала кое-какая [добыча]: палатки, ковры, обоз. Придя [в Аб-и Хан], мы расположились в лагере [врагов].

В тот же вечер Танбал, взяв с собой Джехангира, обошел нас справа и вступил в селение Хубан, находившееся от нас в трех йигачах в сторону Андиджана. Утром мы также построили правое крыло, левое крыло, центр и авангард, надели кольчуги, вооружились, выстроили войско, поставив вперед пехотинцев со щитами, и двинулись на врага. На правом крыле у нас стоял Али Дуст Тагай со своими людьми; на левом крыле — Ибрахим Сару, Ваис Лагари, Сиди Кара, Мухаммед Али Мубашшир, /70а/ Кичик бек — старший брат Ходжи Калан бека и еще кое-кто из приближенных беков. Султан Ахмед Караула и Куч бека с братьями поставили на левом крыле, Касим бек стоял в центре, подле меня; в авангарде находились Камбар Али и еще кое-кто из приближенных беков.

Мы дошли до селения Сака, юго-восточнее Хубана, что находится в одном шери от Хубана; когда воины врага в боевом порядке вышли из селения Хубан, мы также пошли быстрее. Пехотинцы со щитами, которые из осторожности и осмотрительности были поставлены вперед, в самое время встречи отстали; по милости божьей в них не оказалось никакой надобности. Еще раньше, чем подошли [главные силы], люди на нашем левом крыле схватились с правым крылом врагов. Кичик бек, старший брат Ходжа-и Калана, тогда хорошо рубился; Мухаммед Али Мубашшир тоже хорошо рубился после Кичик бека. Враг, не будучи в силах устоять, бежал. На правом крыле и в авангарде дело тоже не дошло до боя. [К нам] привели много йигитов, мы приказали отрубить им головы. Наши беки Касим бек и Али Дуст, особенно Али Дуст, придерживаясь благоразумия и правил военного искусства, /70б/ не сочли полезным посылать погоню далеко [вперед], поэтому многие враги не попали в плен. Мы остановились в самом селении Хубан.

Это была первая битва, в которой я сражался. Великий господь по своей милости и благости сделал тот день днем победы и торжества. Мы сочли это хорошим предзнаменованием.

На следующее утро мать моей матери, моя бабка, Шах Султан биким, прибыла из Андиджана, имея намерение, если Джехангир попал [к нам] в плен, походатайствовать за него.

Так как подходила зима, то в степи не осталось хлеба и корма. Мы не сочли полезным идти на Узгенд и возвратились в Андиджан. Через несколько дней, собрав совет, мы пришли к такому решению: оттого, что мы перезимуем в Андиджане, людям врага не будет никакого вреда или ущерба и они, возможно, даже станут сильнее путем [92] краж и набегов. Перезимовать следует в таком месте, где наши люди не ослабеют от отсутствия съестных припасов, а неприятель станет слаб, словно пребывая в осаде.

С такой целью мы выступили из Андиджана, имея намерение зимовать в округе Рабатек-и Урчини, этот Рабатек-и Урчини также называют Областью между двумя реками, возле Армиана и Нушаба. /71а/ Придя в окрестности упомянутых селений; мы расположились на зимовку.

Эти края — прекрасное место для охоты. В густых зарослях возле реки Айламыш водится много маралов и кабанов, мелкие заросли изобилуют фазанами и зайцами. На холмах таится масса лисиц; эти лисицы бегают быстрее, чем лисицы из других мест.

Пока мы были на этой зимовке, я каждые два-три дня выезжал на охоту. Поджигая густые заросли, мы охотились на бугумаралов или разъезжали в мелких зарослях, устраивали облавы и пуская соколов на фазанов. Фазанов там бесконечно много; пока мы зимовали в этих местах, фазаньего мяса было [у нас] вдоволь.

Во время пребывания на этой зимовке Худай Берди Тугчи, которого я недавно, проявив благосклонность, сделал беком, два-три раза нападал на казаков Танбала, разбивал их и привозил их отрезанные головы. Из окрестностей Андиджана и Оша наши молодцы-казаки тоже, неутомимо, с отвагой, угоняли табуны врага и очень его ослабляли. Если бы мы провели всю зиму на этой зимовке, то наши противники, всего вероятнее, /71б/ еще до лета были бы разбиты и побеждены без боя.

В то самое время, когда мы ослабили и обессилили такого врага, Камбар Али попросил, позволения уйти в свою область. Как я его ни удерживал, повторяя все эти соображения, он только больше дурил [и упрямился]. Удивительно легкомысленный и неустойчивый был человечишко! Поневоле пришлось разрешить ему уйти в его область. Раньше его владением был Ходженд, на этот раз, когда я взял Андиджан, то отдал ему Исфару и Канд-и Бадам. Среди наших беков [именно] у Камбар Али были обширные владения и много нукеров; ни у кого не было столько земли и нукеров, как у него.

Мы пробыли на этой зимовке сорок или пятьдесят дней. В связи с уходом Камбар Али некоторым воинам тоже было дано разрешение уйти. Мы сами также вернулись в Андиджан.

В то время, когда мы были на зимовке и в Андиджане, люди Танбала беспрестанно ездили к [Султан Махмуд] хану в Ташкент и обратно. Ахмед бек, который был дядькой сына Хана Султан Мухаммед султана и весьма любимым беком Хана, приходился Танбалу родным дядей; Бек Тилбе, ишик-ага Хана, был единоутробным старшим братом Танбала. Ездя то туда, то назад, они склонили Хана послать Танбалу помощь. До прибытия помощи /72а/ Бек Тилбе, который, с тех пор как родился, жил в Моголистане, вырос среди моголов, ни разу не вступал в [Ферганскую] область и не оказывал услуг государям этой области, но оказывал услуги ханам, оставил пожитки, жен и домочадцев в Ташкенте, а сам присоединился к своему младшему брату Танбалу.

В это время произошел удивительный случай. Касим Аджаб, который был временно оставлен в крепости Ахси, погнался за горсточкой казаков; преследуя их, он перешел реку Ходженда у Бахраты, наткнулся на большой отряд людей Танбала и попал в плен.

Получив известие, что наше войско разошлось, и что его старший [93] брат Бек Тилбе, сговорившись с Ханом, двинулся ему на помощь, Танбал убедился и уверился, что [вскоре] подойдет подкрепление. Он выступил из Узгенда и пришел в Область между двумя реками. В это время из Касана прибыли верные вести, что Хан назначил в помощь Танбалу своего сына Мухаммед Ханике, известного под прозвищем Султаним, и Ахмед бека и дал им пять-шесть тысяч войска. Пройдя через Арчикент, они осадили Касан. Не ожидая наших людей, которые были далеко, я без промедления, в жестокую зимнюю стужу, выступил, уповая на бога, с наличными войсками из Андиджана /72б/ через Банд-и Салар против Султаним и Ахмед бека. Ночью мы нигде не останавливались; прибавив еще ночь ходу, мы на утро сделали привал у Ахси. Ночью был крепчайший мороз, так что некоторые воины отморозили руки и ноги, а у многих распухли уши и стали, как яблоки. Не задерживаясь в Ахси, мы оставили там вместо Касим Аджаба Ярак Тагая, тоже временно, и пошли дальше, на Касан. Когда мы подошли на один шери к Касану, пришло известие, что Ахмед бек, услышав об этом, поспешно, в беспорядке, отступил вместе с Султаним. Танбал, узнав о нашем выступлении, быстрым ходом двинулся на помощь своему старшему брату.

Было время между двумя молитвами, когда чернота войска Танбала показалась со стороны Наукенда. Смущенный и смятенный столь легкомысленным уходом своего дяди и нашим быстрым приходом, Танбал остановился. Мы подумали: «Сам господь привел его таким образом! Он пришел, когда шея его коня окоченела. Если мы двинемся и схватимся с ними, то с божьей помощью ни один враг не уйдет».

Ваис Лагари и еще кое-кто говорили: «Настал вечер. Если сегодня и не будет боя, то и завтра /73а/ куда он денется? Утром, где бы он ни был, мы с ним встретимся».

Словом, они не сочли полезным тотчас же начать схватку. Враг, который шел нам прямо в руки, нисколько не пострадав, ускользнул от нас. Есть поговорка: «Кто не хватает того, что идет в руки, до старости будет каяться».

Дела следует делать вовремя;
Дело, сделанное не вовремя, выйдет плохо.

Воспользовавшись отсрочкой до утра, враги шли всю ночь, нигде не останавливаясь, и вступили в крепость Архиан.

Утром мы двинулись на врагов, но не нашли их. Направившись вслед за ними, мы не сочли полезным подвергать крепость Архиан тесной осаде и остановились в одном шери от нее, в селении Наманган 216. На этой стоянке мы провели тридцать-сорок дней, Танбал стоял в крепости Архиан; кучки людей с той и с другой стороны выезжали, перестреливались на половине дороги и возвращались обратно. Однажды ночью враги подскакали, выпустили на подступах к лагерю несколько стрел и вернулись. Мы выкопали вокруг лагеря ров, устроили ограждения и приняли все меры предосторожности; враги не смогли ничего сделать.

Когда мы находились на этой стоянке, Камбар Али два или три раза, /73б/ обидевшись, хотел уйти в свою область. Один раз он даже сел на коня и тронулся; послав за ним нескольких беков, мы с трудом вернули его назад.

В это время Сейид Юсуф Мачами послал человека к Султан Ахмед Танбалу и изъявил ему покорность. У подошвы Андиджанских гор есть два укрепления, называемые Уйгур и Мачам; Сейид Юсуф Мачами был набольшим в Мачаме. Впоследствии он [94] стал известен и при моем дворе, значение его превысило звание набольшего, и он притязал на звание бека, хотя никто не назначал его беком. Это был удивительно подлый и непостоянный человечишко; с тех пор, как я в последний раз взял Андиджан, и до сего времени он наверное раза два или три покорялся мне и восставал на Танбала и затем тоже два или три раза покорялся Танбалу и восставал против меня. Последний его бунт произошел именно в тот раз. С ним вместе ушло много оседлых поселенцев и аймаков. Думая, «лишь бы только он не соединился с Танбалом», мы выступили, чтобы стать между ними, и, сделав одну ночевку, пришли в окрестности Биш-Харана; в бишхаранскую крепость, по слухам, вступил человек Танбала. Наши беки, посланные вперед, — Али Дервиш бек и Куч бек со своими старшими и младшими братьями направились к воротам Биш-Харана и отлично там дрались. Куч бек и его братья /74а/ держались хорошо. У большинства из них руки дошли до дела. Мы остановились на возвышенности в одном шери от Биш-Харана, Танбал, взяв с собой Джехангира, стал тылом к крепости Биш-Харана. Дня через три-четыре враждебные нам беки Али Дуст и Камбар Али-и Саллах со своими приверженцами и приспешниками завели разговоры о мире. Ни я, ни мои доброжелатели решительно не думали и не помышляли о примирении, и никак не были на это согласны. Но эти два человека были большие беки, и если бы мы, не послушав их слов, не заключили мира, то у них были и другие возможности [повредить нам]. Необходимость заставила заключить мир такого рода: области на Ахсийской стороне реки Ходженда отойдут к Джехангиру, а области на Андиджанской стороне отойдут ко мне. Узгенд, когда оттуда уйдут их люди, они тоже припишут к нашему дивану. Когда определят границы наших владений, мы с Джехангир мирзой вместе пойдем на Самарканд. Как только столичный город Самарканд будет завоеван и покорен, я отдам Андиджан Джехангир мирзе. /74б/

Так мы и договорились. Джехангир мирза и Танбал на следующее утро пришли и в конце месяца раджаба 217 вступили ко мне в услужение. Согласно принятому решению, были заключены договоры и условия. Дав Джехангир мирзе разрешение отправиться в Ахси, я сам возвратился в Андиджан. По приходе в Андиджан я освободил от оков младшего брата Танбала, Халила и его людей, которые были в цепях, одел их в драгоценные халаты и отпустил. Те тоже отпустили находящихся в плену беков и придворных: Тагай бека, Мухаммед Дуста, Мир Шах Каучина, Сиди бека, Касим Аджаба и Мир Ваиса. Мирим Дивана и их подначальных также освободили от оков и прислали ко мне.

После нашего возвращения в Андиджан повадки Али Дуста стали совсем иными. Он начал дурно обращаться с людьми, которые были при мне в дни скитаний и испытаний. Сначала он отослал Халифу, потом без вины и без причин схватил, обобрал и услал Ваиса Лагари и Ибрахима Сару, разлучив их с их землями. С Касим Аджабом он тоже ссорился, с Касим беком у него также бывали стычки.

Внешне Али Дуст ссылался на то, что Халифа и Ибрахим— приверженцы Ходжи Кази и будут мне мстить. Сын Мухаммед Дуста, [Али], держал себя, как царь. /75а/ Попойки, угощения, приемы, утварь — все он завел такое, как у царя. Отец и сын совершали подобные дела, опираясь на Танбала, а у меня осталось столько власти и силы, чтобы запретить им эти неприличные поступки: при [95] покровительстве и поддержке такого моего врага, как Танбал, они делали все, чего желало их сердце. Момент был удивительно щекотливый: я не мог ничего сказать и претерпел за это время много унижений и от отца, и от его сына.

Дочь Султан Ахмед мирзы, Аиша Султан биким, которую просватали за меня при жизни ее отца и дяди, приехала в Ходженд. В месяце шабане 218 я взял ее в жены. Хотя, когда я ее брал, мои чувства к ней были неплохи, но это был мой первый брак. От стыда и смущения я ходил к ней один раз в десять, в пятнадцать или в двадцать дней, но потом не осталось и такой любви, а стыд стал еще больше. Раз в месяц или сорок дней моя мать, Ханум, с трудом, насильно прогоняла меня к ней.

В это время в обозе находился один человек, /75б/ у которого был сын по имени Бабури. Его имя оказалось очень подходящим. Я почувствовал к нему необыкновенную склонность, больше того, стал из-за него горестным и безумным. До этого я ни к кому не чувствовал склонности и даже не слушал и не говорил о любви и страсти. В то время я иногда сочинял один или два стиха по-персидски, Я сказал тогда такой стих:

Да не будет никто сокрушен, влюблен и опозорен, как я,
Да не будет любимый безжалостен и небрежен как ты.

Иногда Бабури приходил ко мне, но от стыда и смущения я не мог даже взглянуть в его сторону; где уже мне было общаться или разговаривать с ним! От волнения и опьянения любовью я не мог даже его поблагодарить, как же мне было жаловаться на его уход! Кто был в силах заставить его остаться? Однажды в пору такой влюбленности и страсти со мной находилось несколько человек. Я проходил по какой-то улице. Внезапно мне встретился лицом к лицу Бабури. От смущения я впал в такое состояние, что как бы растаял и не мог посмотреть ему в лицо или завязать с ним разговор. /76а/ В великом смущении и волнении я прошел мимо. Мне вспомнился такой стих Мухаммед Салиха:

Я смущаюсь всякий раз, как вижу перед собой любимую,
Друзья смотрят на меня, а я смотрю на другую.

Этот стих удивительно соответствовал обстоятельствам. От волнения любви и страсти, от кипения и безумия молодости я ходил с голой головой и босой по улицам и переулкам, по садам и садикам, не обращая внимания ни на своих, ни на чужих, не заботясь ни о себе, ни о других.

Став влюбленным, я вне себя и безумен:
Не знал я, что таковы свойства любви к красавицам с ликом пери.

Иногда я, словно юродивый, бродил один по холмам и степям, иногда рыскал по садам и предместьям, обходя улицу за улицей. И ходил и сидел я не по своей воле, и не имел [96] я покоя, ни когда стоял, ни когда ходил.

Ни ходить нет у меня силы, ни терпения чтобы стоять;
Это ты, о сердце, сделало нас пленниками такого состояния.

В этом году возникла вражда между Султан Али мирзой и Мухаммед Мазид тарханом. Причиною ее было то, что тарханы приобрели очень большую власть и значение. Бухарой полностью /76б/ завладел Баки тархан и никому не давал ни одного данака 219 с бухарских владений. Мухаммед Мазид тархан был [столь же] полновластным хозяином в Самарканде. Он захватил все округа для своих сыновей, приверженцев и приспешников; кроме небольшого содержания из [доходов] города, которое ему назначили, до Султан Али мирзы никакими путями не доходило ни фельса 220. Султан Али мирза был взрослый юноша, сколько еще мог бы он терпеть такое их обращение?

Вместе с несколькими приближенными он встал на путь злого умысла против Мухаммед Мазид тархана. Мухаммед Мазид тархан, догадавшись об этом, вышел из города со своими нукерами, слугами, приверженцами и приспешниками и теми людьми и беками, которые были при нем — Султан Хусейн Аргуном, Пир Ахмедом, Ходжа Хусейном, младшим братом Узун Хасана Кара Барласа, Салих Мухаммедом и еще несколькими беками и воинами. В это время Хан назначил в помощь Хан мирзе Мухаммед Хусейн Дуглата, Ахмед бека и еще многих беков и отрядил его в поход на Самарканд. Хафиз бек Дулдай и его сын Тахир бек были дядьками Хан мирзы; Хасан Набира, Хинду бек и некоторые йигиты по причине родства с Хафиз беком и Тахир беком бежали от Султан Али мирзы /77а/ и ушли к Мирза хану. Мухаммед Мазид тархан послал людей к Хан мирзе и могольским воинам, призывая их к себе, и пришел в окрестности Шавдара; повидавшись с Хан мирзой, он встретился с могольскими беками. У могольских беков не сложилось сколько-нибудь хороших отношений с людьми Мухаммед Мазид бека — напротив, они даже намеревались схватить его.

Беки Мухаммед Мазида, узнав об этом, под каким-то предлогом покинули могольское войско. После их ухода войско моголов не могло больше держаться. Когда они отступили и стали лагерем в Яр-Яйлаке, Султан Али мирза с небольшим отрядом быстро выступил из Самарканда и пошел на Мирза хана и войско моголов. Они даже не смогли начать бой и в беспорядке бежали. Это было единственное сколько-нибудь хорошее дело Султан Али мирзы в последнее время его жизни.

Мухаммед Мазид тархан и его люди, потеряв надежду на мирз, послали ко мне Мир могола, сына Абд ал-Ваххаба, который раньше находился при мне; во время осады Андиджана он был преданным сторонником Ходжи Кази и подвергал свою жизнь опасности. Мы тоже пострадали от этой сделки и, заключив ради нее мир, были твердо намерены идти на Самарканд. Мы тотчас же послали Мир могола в Ахси, к Джехангир мирзе, /77б/ чтобы назначить место встречи, и собрались в поход на Самарканд.

В месяце зу-л-ка'да войска выступили к Самарканду. Сделав две ночевки, мы пришли в Куба и стали лагерем. Во время предзакатной молитвы пришло известие, что младший брат Султан Ахмед Танбала, Халил, пришел и воровски захватил крепость Ош.

Подробности этого таковы: при заключении мира пленники во главе с младшим братом Танбала Халилом были, как уже упомянуто, [97] освобождены. Танбал послал Халила в Узгенд, чтобы забрать находившихся там родичей и домочадцев. Под предлогом необходимости вывести родных Халил пошел и вступил в Узгенд. Говоря: «Сегодня уйду! Завтра уйду!», Халил придумывал разные хитрости и не уходил. После того как мы выступили с войском на Самарканд, Халил воспользовался случаем, подошел к Ошу ночью, когда город был пуст, и воровски захватил крепость. Получив весть об этом, мы по многим причинам не сочли полезным стоять на месте или снова схватываться с этими людьми и направились прямо к Самарканду. Во-первых, наши холостые воины все разъехались в разные стороны, чтобы пополнить боевое снаряжение, а семейные отправились по домам; полагаясь на договор о мире, мы не опасались и не предполагали такого коварства и предательства со стороны тех людей. Во-вторых, наши большие беки вроде Али Дуста /78а/ и Камбар Али, как уже было упомянуто, несколько раз совершали такие поступки, что к ним не оставалось доверия. В-третьих, все самаркандские беки во главе с Мухаммед Мазид тарханом прислали за мной Мир могола, призывая меня к себе. Пока существует столица, подобная Самарканду, что может заставить человека губить время ради такого места, как Андиджан?

Из Кубы мы пришли в Маргинан. Маргинан отдали Султан Ахмед беку, отцу Куч бека. Из-за различных задержек и помех он не мог мне сопутствовать и оставался в Маргинане. Его сын Куч бек и несколько его братьев пошли со мной. Мы двинулись дорогой на Исфару; придя в селение Махан, зависящее от Исфары, мы стали там лагерем. По счастливой случайности Касим бек со своими людьми, Али Дуст со своими людьми, Сейид Касим и еще кое-кто со множеством йигитов были в этот вечер в Махане. Они все как будто сошлись на заранее назначенное место.

Выступив оттуда, мы миновали степь Хасбан и, перейдя; мост Чупан, пришли в Ура-Тепа. Камбар Али, положившись на Танбала, пришел из своей области, Ходженда, в Ахси, чтобы переговорить с ним о делах войска. Как только это случилось, Танбал схватил его, заковал /78б/ и пошел на его владения. Есть тюркская поговорка: «Не доверяй другу: он набьет твою шкуру соломой».

Когда Камбар Али вели по дороге, он убежал пешком и после сотни затруднений пришел в Ура-Тепа.

Во время нашего пребывания в Ура-Тепа пришло известие, что Шейбани хан разбил Баки тархана у крепости Дабуси и пошел на Бухару. Из Ура-Тепа, через Бурке-Яйлак, мы пришли в Санг-Зар. Даруга Санг-Зара сдал крепость. Так как Камбар Али пришел, после того как его схватили и обобрали, то мы оставили его в Санг-Заре, а сами пошли дальше. Когда мы пришли и стали лагерем в Хан-Юрти, самаркандские беки во главе с Мухаммед Мазид тарханом пришли и выразили мне почтение. Я посоветовался с ними, о том, каким образом овладеть Самаркандом. Они сказали: «Ходжа Яхья тоже благожелатель государя; если Ходжа будет за это, Самарканд окажется вам легко доступен, без боя и сражения».

По этой причине мы несколько раз посылали к Ходжа Яхье людей и велись переговоры. Ходжа Яхья не говорил определенно, что впустит нас в Самарканд, но и не сказал слов, лишающих надежды. Выйдя из Хан-Юрти, мы пришли на берег Даргама; с берега Даргама к Ходжа Яхье был послан Ходжа Мухаммед Али Китабдар. Он доставил такое сообщение: /79а/ «Пусть идут, мы сдадим город».

Выступив к ночи с Даргама, мы [98] направились к городу. Султан Махмуд Дулдай — отец Султан Мухаммед Дулдая бежал из нашей ставки и осведомил врагов о состоявшемся сговоре. Так как они это узнали, то первоначально задуманный план оказался неосуществимым. Мы отступили и стали лагерем на берегах Даргама. Ибрахима Сару из племени Минг, одного из покровительствуемых мною беков, Али Дуст велел схватить и прогнать. Когда я пришел в Яр-Яйдак, он явился вместе со старшим сыном Сейид Юсуф бека Мухаммед Юсуфом и вступил ко мне в услужение. Старые наши слуги, беки и приближенные, враги Али Дуста, из которых тот иных прогнал, других ограбил, а некоторых велел схватить, один за одним пришли и собрались у нас. Али Дуст был теперь болен. Имея за спиной Танбала, он причинил мне и моим доброжелателям страдания и мучения, и я тоже был дурно расположен к этому человеку. От стыда, а также из опасения он не мог со мной оставаться и попросил позволения уйти. Я со своей стороны счел это за благодеяние и позволил.

Али Дуст и Мухаммед Дуст, /79б/ получив позволение, ушли к Танбалу. Став приближенными Танбала, отец с сыном проявили ко мне много вражды и зла. Через год или два у Али Дуста вскочил на руке чирей и он умер. Мухаммед Дуст перешел к узбекам и, в общем, жил недурно; от них он тоже потом бежал, проявив неблагодарность, и ушел в андиджанские предгорья, где устраивал мятежи и смуты. В конце концов он попал в руки узбеков и его ослепили. Таков смысл поговорки: «Соль выела ему глаза».

Дав этим двоим позволения, я послал Гури Барласа с несколькими йигитами к Бухаре за новостями. Пришло известие, что Шейбани хан, взяв Бухару, направился к Самарканду. Не считая полезным пребывание в тех местах, мы выступили в Кеш. Семьи большинства самаркандских беков тоже находились в Кеше.

Через неделю-две после прибытия в Кеш пришло известие, что Султан Али мирза отдал Шейбани хану Самарканд. Подробности этого таковы: мать Султан Али мирзы — Зухра Бики Ага по неразумию и глупости тайно послала к Шейбани хану человека с письмом такого содержания: «Если Шейбани хан /80а/ возьмет ее в жены, то ее сын отдаст Шейбани хану Самарканд. Когда Шейбани хан завоюет владения его отца, он отдаст их Султану Али мирзе». Ее план был известен Абу-Юсуф Аргуну — вернее сказать, этот предатель и указал ей такой план. [99]

События года девятьсот шестого

1500-1501

Шейбани хан, придя согласно условию с этой женщиной, [т. е. Зухра Бики Ага], стал лагерем в Баг-и Майдане. В полдень Султан Али мирза, не известив никого из своих больших и малых беков и йигитов и ни с кем не посоветовавшись, вышел из ворот Чар-Раха с несколькими великими и малыми приближенными и пришел в Баг-и Майдан к Шейбани хану. Шейбани хан принял его не очень хорошо; поздоровавшись с ним, он посадил его ниже себя.

Ходжа Яхья, узнав о выходе Мирзы, взволновался. Не могши найти никакого другого средства, он тоже вышел из города; Шейбани хан поздоровался с ним, даже не вставая, и сказал несколько слов, полных укоризны. Когда Ходжа Яхья поднимался с места, Шейбани хан встал и поклонился ему.

Джан Али, сын Ходжа Али бая, услышав в Рабат-и Ходжа о выходе Мирзы [из города], тоже пришел к Шейбани хану.

Так как несчастная женщина по недостатку ума, страстно желая иметь мужа, сгубила дом и достояние своего сына. /80б/ Шейбани хан не оказывал ей и крупицы внимания и замечал ее меньше, чем какую-нибудь наложницу или любовницу.

Султан Али мирза, дивясь своим собственным поступкам, безмерно раскаивался, что вышел из города.

Некоторые его близкие, поняв как обстоит дело, задумали убежать вместе с мирзой, но Султан Али мирза не согласился; так как его час настал, то он не спасся. Он стоял у Тимур султана; спустя четыре или пять дней его убили на поляне Кульбе. Ради благ скоротечной обманчивой жизни Султан Али мирза ушел из мира с дурной славой, послушавшись слов женщины, он сам вывел себя из круга достославных. Нельзя больше писать о делах такого человека, нельзя больше слушать о столь гнусных поступках!

После убийства Султан Али мирзы Шейбани хан послал вслед Мирзе также и Джан Али. Так как Шейбани хан опасался Ходжи Яхьи, то он отпустил Ходжу и двух его сыновей — Ходжа Мухаммед Закарию и Ходжа Баки в Хорасан. Следом за ними он послал нескольких узбеков, которые убили досточтимого Ходжу и двух его молодцов-сыновей в окрестностях Ходжа-Кардзана. [100] Слова Шейбани хана об этом были таковы: «Дело с Ходжой /81а/ произошло не по моей вине, это сделали Камбар бий и Купак бий». Тем хуже! Есть поговорка: «Его извинение хуже, чем преступление». Если беки начинают делать такие дела по своей воле, без ведома хана и государя, то каково после этого значение их ханской и царской власти?

После того как узбеки взяли Самарканд, мы направились из Кеша в сторону Хисара. Самаркандские беки во главе с Мухаммед Мазид тарханом двинулись за нами вместе с женами, семьями и родичами. Когда мы остановились на поляне Чилту в Чаганиане, самаркандские беки во главе с Мухаммед Мазид тарханом, отделившись от нас, ушли и стали нукерами Хусрау шаха. Мы лишились своей столицы и страны; куда нам идти, где нам стоять — неизвестно!

Несмотря на то, что Хусрау шах причинил нашему дому столько бед, мы, не находя другого способа, поневоле прошли через его владения. Мы предполагали двинуться через Кара-Тегин и Алай и направиться к моему дяде, Младшему хану, то есть к Алача хану, но это не удалось. Мы решили подняться вверх по долине Кам-Руда и перейти перевал Сир-и Так. Когда мы пришли в окрестности Навандака, один из нукеров Хусрау шаха поднес нам девять голов коней и девять кусков материи. На стоянке в устье Кам-Руда Шир Али /81б/ Чухра бежал к Вали, брату Хусрау шаха. На следующее утро Куч бек, отделившись от нас, ушел в Хисар.

Вступив в долину Кам-Руда, мы двинулись вверх. В теснинах и пропастях по дороге на крутых отвесных перевалах осталось много коней и верблюдов. Сделав три-четыре ночевки, мы достигли перевала Сир-и Так. Вот это перевал, да какой еще. Такого высокого и узкого перевала не было видано, по таким теснинам и обрывам не было еще хожено. С большими трудностями и тяготами мы миновали опасные теснины и бездны; после сотен лишений и страданий мы прошли высокие, узкие перевалы и достигли окрестностей Фана. Среди гор Фана лежит большое озеро. Это красивое озеро окружностью примерно в один шери. Оно не лишено своеобразия.

Пришли вести, что Ибрахим тархан запер крепость Шираз и засел там. В крепостях Яр-Яйлака находились Камбар Али и Абу-л-Касим Кухбур, который раньше был в Ходжа-Дидаре, и когда узбеки взяли Самарканд, не мог оставаться в Ходжа-Дидаре. Придя в Яр-Яйлак, они заняли и укрепили нижние крепости.

Оставив Фан на правой руке, мы пошли в сторону Кештута. Правитель Фана был известен и славился своей тороватостью, щедростью, услужливостью и добротой. /82а/ Султан Мас'уд мирза, когда Султан Хусейн мирза шел походом на Хисар, тянулся по этой же дороге в Самарканд, к своему младшему брату Байсункар мирзе, и правитель Фана поднес ему семьдесят или восемьдесят коней; другие его услуги были такого же рода. Мне же он прислал старую скверную клячу, а сам даже не явился. Когда дело касается нас, люди, славящиеся щедростью, становятся скупыми, и те, кого считают великодушными, забывают о великодушии. Хусрау шах [тоже] был славен и знаменит своей щедростью и тороватостью, о всевозможных услугах, которые он оказал Бади'аз-Заман мирзе, уже было упомянуто; к Баки тархану и другим бекам он также проявил великую доброту и тороватость. Нам случилось пройти через его владения два раза, он не проявил к нам даже того великодушия, какое высказывал последнему из наших нукеров, не [101] говоря уже о людях нашей породы. Он обращал на нас даже меньше внимания, чем на наших нукеров.

О, сердце, кто видал добро от людей сего мира?
Тот, кто сам не добр, от того добра не жди.

Пройдя Фан, мы, думая, что в крепости Кештута сидит какой-нибудь узбек, спешно двинулись на Кештут. Однако крепость Кештут оказалась разрушенной, и там в то время никого не было. Миновав ее /82б/ и придя на берега реки Кухака, мы остановились. Затем мы переправились через Кухак по мосту напротив Яри; беки под начальством Касим бека были посланы, чтобы внезапно захватить крепость Рабат-и Ходжа. Миновав Яри и перевалив через горы Шункар-Хана, мы пришли в Яр-Яйлак.

Когда беки, посланные в Рабат-и Ходжа, приставили к стенам лестницы, жители проведали об этом и принудили их отступить; не сумев взять крепость, они воротились.

Камбар Али был в Санг-Зара, он пришел и повидал меня. Абу-л-Касим Кухбур и Ибрахим тархан изъявили преданность и покорность и прислали отборных людей, чтобы мне служить.

Мы пришли в крепость Исфидук — одно из селений Яр-Яйлака. В то время, Шейбани хан сидел в окрестностях Ходжа-Дидара, с ним было три-четыре тысячи узбеков, из местных воинов набралось еще столько же людей. Шейбани хан предоставил должность даруги Самарканда Джан Вафа мирзе, с пятью-шестью сотнями бойцов он находился внутри самаркандской крепости. Хамза султан и Махди султан со своими приверженцами и приспешниками сидели неподалеку от Самарканда, в Будана-Куруги. Наших людей, хороших и плохих, было /83а/ двести сорок человек. Поговорив с беками и воинами, мы приняли такое решение: Шейбани хан взял Самарканд недавно, так что сердца жителей еще не привержены к нему и он не привержен к ним. Если мы можем теперь что-нибудь сделать, то надо действовать! Буде мы приставим лестницы и внезапно захватим самаркандскую крепость, то жители Самарканда пойдут за нас; что [другого] останется им делать? Если они не окажут нам поддержки, то и за узбеков не станут драться. А когда возьмем Самарканд, будет так, как захочет бог.

Порешив на этом, мы после полуденной молитвы выступили из Яр-Яйлака и, связав ночь с вечером, в полночь пришли в Хан-Юрти. В эту ночь, думая, что жители города все узнали, мы не приближались к крепости и даже отошли от Хан-Юрти. Было уже утро, когда мы перешли реку Кухак ниже Рабат-и Ходжа, и снова вернулись в Яр-Яйлак.

Однажды в крепости Исфидук собрались все внутренние [беки]: Дуст Насир, Нойон Кукельташ, Хан Кули, сын Карима Дада, Шейх Дервиш, Хусрау Кукельташ, Мирим Насир. Они сидели подле меня. Разговор шел о разных предметах. Я молвил:

«А ну-ка, скажите, /83б/ когда мы, помощью божьей, возьмем Самарканд?».

Некоторые ответили: «Летом возьмем!» (а в то время была поздняя осень), другие: «Через месяц», кое-кто: «Через сорок дней», «Через двадцать дней»! Нойон Кукельташ сказал: «За четырнадцать дней возьмем»; и бог помог: ровно через четырнадцать дней мы действительно взяли Самарканд.

В это время я видел удивительный сон: мне приснилось, будто ко мне пришел досточтимый Ходжа Убайд Аллах. Я вышел ему [102] навстречу, Ходжа вошел и сел. Перед Ходжой поставили дастархан 221, быть может слишком простой. По этой причине в сердце досточтимого [Ходжи] запала некоторая [обида]. Мулла Баба посмотрел в мою сторону и сделал мне знак. Я тоже знаками ответил: «Это не моя вина. Тот, кто ставил дастархан, допустил оплошность».

Ходжа понял и извинение было принято. Он встал, я вышел его проводить. В сенях того дома он взял меня за правую или левую руку и так приподнял, что одна моя нога отделилась от земли. Ходжа сказал по-тюркски: «Шейх дал благой совет». Именно в эти несколько дней я взял Самарканд.

День или два спустя мы перешли из крепости Исфидук в крепость Васменд. Хотя мы уже один раз ходили в окрестности Самарканда и дали [его жителям] о себе узнать и вернулись, /84а/ мы все же, уповая на Аллаха, после полуденной молитвы вышли из Васменда к Самарканду с намерением [захватить] город. Ходжа Абу-л-Макарим тоже сопутствовал нам. В полночь мы достигли Пул-и Магака, на хиабане. Оттуда мы отрядили семьдесят-восемьдесят отборных йигитов, чтобы они приставили лестницы к стенкам крепости напротив Гар-и Ашикана, поднялись, вошли, двинулись на людей, поставленных у ворот Фируза, захватили ворота и послали к нам человека.

Эти йигиты приставили лестницы напротив Гар-и Ашикана и поднялись по ним, никто не узнал об этом. Оттуда они пошли к воротам Фируза. На воротах стоял Фазил тархан, он не из [самаркандских] тарханов, а из туркестанских купцов-тарханов. Оказав в Туркестане услуги, Шейбани хану, он пользовался его покровительством. Зарубив насмерть Фазил тархана и нескольких нукеров, [наши] сбили топорами замок с ворот и открыли ворота. Как раз в это время я подоспел и вошел в ворота Фируза. Абу-л-Касим Кухбур сам не пришел, а прислал своего младшего брата Ахмеда Касима и тридцать-сорок нукеров, а от Ибрахим тархана никого не было. Когда мы вошли в город и расположились в ханаке, туда явился его младший брат по имени Ахмед тархан /84б/ с несколькими нукерами.

Жители города еще спали. Лавочники, выглянув из лавок, догадались в чем дело и возносили [благодарственные] молитвы. Через некоторое время обитатели города все узнали. Наших людей и горожан охватила необыкновенная радость и возбуждение; они убивали узбеков на улицах камнями и палками 222, словно бешеных собак; около четырехсот или пятисот узбеков было убито таким образом.

Городской даруга Джан Вафа находился в доме Ходжи Яхьи. Он бежал, вышел из города и ушел к Шейбани хану.

Войдя в ворота, я направился прямо в медресе и ханаку. По приходе туда я уселся под портиком; едва рассвело, как со всех сторон послышались громкие крики, поднялся шум. Некоторые знатные жители и лавочники, узнав о случившемся, с радостью и восторгом приходили со мной поздороваться, приносили еду и возносили за меня молитвы.

Когда наступило утро, пришло известие, что у ворот Аханин узбеки укрепили пространство между двумя воротами и сражаются. Я сейчас же сел на коня и отправился к воротам Аханин. Со мной было [всего] десять, пятнадцать или двадцать человек; люди изголодались, им в руки опять достался город, и каждый искал сокровищ в каком-нибудь углу./85а/

Когда я подоспел, узбеков уже отогнали от ворот Аханин; Шейбани хан, узнав об этом, поспешно подъехал после восхода солнца к воротам [103] Аханин с сотней или полуторастами людей. Он подъехал в удивительно удобную минуту, но со мной, как уже упомянуто, было очень мало людей. Шейбани хан увидел, что ничего нельзя сделать, и быстро отступил. После этого я возвратился назад и расположился в арке в Бустан-Сарае. Знать, вельможи и большие люди города пришли со мной поздороваться и принесли поздравления.

Почти сто сорок лет столичный город Самарканд принадлежал нашему дому. Неизвестно откуда взявшийся узбек, чужак и враг пришел и захватил его. Бог снова отдал нам владения, вышедшие у нас из рук — опустошенная, разграбленная область опять подчинилась нашей власти.

Султан Хусейн мирза таким же образом взял Герат, захватив [врага] врасплох. Однако всякому знающему дело ясно и справедливому человеку очевидно, что между этими двумя завоеваниями большое различие.

Во-первых, Султан Хусейн был государь, видавший много битв, имевший немалый опыт и старый годами; во-вторых, его противником был Ядгар Мухаммед Насир мирза, неопытный юноша семнадцати-восемнадцати лет; /85б/ в-третьих, среди его врагов жил человек, знавший их дела и обстоятельства, — Мир Али мирахур; он послал к Мирзе людей и нежданно повел его войско на неприятеля. В-четвертых, его враг находился не в крепости, он был в саду Баг-и Заган; когда Султан Хусейн мирза захватил Герат, Ядгар Мухаммед мирза и его приближенные были до того увлечены винопитием, что у дверей Ядгар Мухаммед мирзы находилось в ту ночь всего три человека, тоже пьяные. В-пятых, Султан Хусейн мирза напал на город в первый раз, неожиданно подошел и захватил его.

Мне же, [во-первых], когда я брал Самарканд, было девятнадцать лет; битв я видел немного, опыта не имел. Во-вторых, моим противником был такой опытный, видавший много битв и старый годами человек, как Шейбани хан; в-третьих, к нам не явился из Самарканда ни один человек; хотя жители города были расположены ко мне, но никто не мог подумать об этом из страха перед Шейбани ханом. В-четвертых, мой противник находился в крепости, и крепость была взята, и врага обратили в бегство; в-пятых, я уже раз подступал к Самарканду с намерением захватить город и позволил врагам это узнать; когда я пришел во второй раз, господь помог мне и Самарканд был завоеван.

Цель этих слов не в том, чтобы бросить в кого-нибудь камень /86а/ умаления, и дело происходило именно так, как сказано. Все это написано не ради того, чтобы возвеличить самого себя, и истина заключается в том, что здесь изложено.

По поводу этой победы стихотворцы сочинили тарихи; один стих из них остался у меня в памяти.

Скажи мне снова, о разум, каков его тарих?
Знай — это [слова]: «Победа Бабур бахадура».

После завоевания Самарканда, крепости Шавдара, Сугуда и ближайших туманов начали одна за другой мне покоряться. Из некоторых крепостей даруги узбеков со страха уходили, бросив их; в других крепостях [жители] выгоняли узбеков и переходили к нам, а иногда начальников крепостей хватали и крепости запирали.

В это время родичи и домочадцы Шейбани хана и его узбеков пришли из Туркестана; [сам] Шейбани хан находился в окрестностях Ходжа-Дидара и Али-Абада. Увидя, что крепости столь [легко] сдаются, а [104] люди так охотно возвращаются ко мне, Шейбани хан ушел с того места, где сидел, в сторону Бухары. С божьей помощью самое большее через три-четыре месяца крепости Сугуда и Мианкала 223 вернулись к нам. Баки тархан, воспользовавшись случаем, также явился и выступил в крепость Карши. Хузар и Карши тоже вышли из-под власти узбеков; Кара-Кул взял, [придя] из Мерва, человек Абу-л-Мухсин мирзы. /86б/ Наши дела сильно пошли в гору.

После нашего ухода из Андиджана моя мать, родичи и домочадцы, испытав сотни затруднений и бед, пришли в Ура-Тепа. Послав туда человека, мы приказали доставить их в Самарканд. В эти дни от дочери Султан Ахмед мирзы Аиша Султан биким, — это первая женщина, с которой я заключил брачный договор, — родилась дочь, ее назвали Фахр ан-Ниса. Это был мой первый ребенок: мне в это время исполнилось девятнадцать лет. Через месяц или сорок дней она ушла к милости Аллаха.

После завоевания Самарканда от меня непрестанно, один за другим, ездили туда и назад к окрестным ханам, эмирам и пограничным владетелям гонцы и нарочные за помощью и поддержкой. Некоторые [владетели], несмотря на свой большой опыт, легкомысленно отказали мне; иные, которые совершили по отношению к нашей семье много неприличных и дурных поступков, от страха пренебрегли ответом, а другие прислали помощь, но это была помощь несущественная, как будет изложено и упомянуто о каждом из них в своем месте.

Когда я в этот раз вторично взял Самарканд, Алишер бек /87а/ был еще жив. Ко мне однажды даже пришло от него письмо. Я тоже послал ему письмо и написал на обороте сочиненный мною тюркский стих; раньше, [105] чем успел прийти ответ, начались неурядицы и смуты.

Захватив Самарканд, Шейбани хан сделал Муллу Беннаи своим приближенным; он находился при Шейбани хане. Через несколько дней после взятия нами Самарканда Мулла Беннаи пришел в Самарканд. Касим бек, заподозрив [Беннаи], отослал его в Шахрисябз. Вскоре после этого, так как он был способный человек и не совершил какого-либо проступка, мы приказали доставить его в Самарканд. Он постоянно сочинял касиды 224 и газали 225; сложив один амаль 226 в ладу нава, он посвятил его мне и исполнил передо мной.

В это время Мулла Беннаи сочинил и прочитал такое рубаи 227:

Ни зерна нет у меня, чтобы им питаться.
Ни одежды, чтобы в нее одеваться.
Тот, у кого нет ни пищи, ни одежды,
Как может усердствовать в науке и искусстве?

В те годы я сочинял по одному или два стиха, но не заканчивал газалей. Сочинив тюркское рубаи, я послал его [Мулле Беннаи]:

Рубаи

Все будет так, как хочет твое сердце.
О награде и жалованье будет отдан приказ.
То, что ты сказал о зерне и одежде, мне понятно,
Твой стан одежда украсит, а зерно наполнит твой дом.

Мулла Беннаи, сделав рифму последнего полустишия этого рубаи /87б/ редифом 228, сочинил и произнес новое рубаи с другой рифмой:

Рубаи

Твой мирза, который будет царем суши и моря,
Станет в мире известным благодаря своему уму.
За одно бессмысленное слово мне оказано столько милостей.
Что же будет, если я скажу разумное слово?

В это время в Самарканд из Шахрисябза прибыл Ходжа Абул-л-Баракат-и Фираки. Он сказал: «Надо было сложить [стихотворение] с той же рифмой». Вот рубаи, которое сочинил Ходжа Абул-Баракат:

Рубаи

О несправедливости, которую совершила судьба, будет спрошено,
Султан великодушия попросит за нее извинения.
Пролилась моя чаша, о кравчий, хотя не была полна.
В этот круг моя пролитая [чаша] должна наполниться до краев.

В ту зиму наши дела сильно шли в гору, а дела Шейбани хана шли под гору. Между тем случилось одно-два события очень некстати. Люди, пришедшие из Мерва и взявшие Кара-Кул, не могли там удержаться, и Кара-Кул снова перешел во власть узбеков. В крепости Дабуси находился младший брат Ибрахим тархана по имени Ахмед тархан. Шейбани хан, придя, осадил ее. Прежде чем мы успели собрать войско, подготовиться и снарядиться, Шейбани хан взял крепость приступом и подверг всех жителей общему избиению.

Когда я взял Самарканд, со мной было двести сорок человек испытанных бойцов. /88а/ За пять-шесть месяцев их, с помощью божьей, стало столько, что мы дали у Сар-и Пула бой такому человеку, как Шейбани хан; об этом будет упомянуто ниже. Из окрестных и соседних правителей пришли мне на помощь: от хана — Айуб Бекчик, Кашка Махмуд и барины 229 — четыреста, пятьсот человек, от Джехангир мирзы явился на подмогу младший брат Ахмеда [106] Танбала Халил и с ним сто или двести человек. От такого многоопытного государя, как Султан Хусейн мирза, — никто ведь не знал дел и повадок Шейбани хана лучше мирзы — не явился на помощь ни один человек; от Бади' аз-Заман мирзы тоже никто не пришел, а Хусрау шах из страха не прислал никого. Он причинил нашему дому много зла, как уже было рассказано и упомянуто, и его страх перед нами был очень велик. В месяце шаввале 230 я двинулся в поход с целью дать бой Шейбани хану и выступил в сад Баг-и Нау. В Баг-и Нау мы простояли пять-шесть дней, чтобы собрать войско и подготовить для него снаряжение. Выйдя из Баг-и Нау, мы шли от привала к привалу и, миновав Сар-и Пул, остановились. Окрестности лагеря мы из осторожности сплошь укрепили препятствиями /88б/ и рвом. Шейбани хан, придя с другой стороны, остановился близ Ходжа Кардзана. [Между нами] был примерно один йигач.

На этой стоянке мы провели четыре-пять дней. Наши люди с одной стороны и люди неприятеля с другой днем съезжались и перестреливались.

Однажды люди врага подъехали в большом множестве. Произошел жестокий бой. Ни на чьей стороне не было перевеса. Один наш знаменосец, слишком неосторожно отступая, попал в ров; некоторые говорили, что при нем было знамя Сиди Кара бека. Сиди Кара, хоть и был мастер говорить, но мечом действовал слабо.

В то время, Шейбани хан однажды ночью совершил на нас нападение. Окрестности лагеря были основательно укреплены сучьями и рвом. Шейбани хан подошел, но не мог ничего сделать. Стоя за рвом, враги издали несколько раз крики, метнули горсть стрел и отступили.

Я проявил [тогда] в боевом деле усердие и рвение, Камбар Али тоже был усерден. Баки тархан с тысячью или двумя вооруженных людей стоял в Кеше, через два дня он присоединился к нам. Сейид Мухаммед мирза Дуглат, который тоже пришел мне на помощь от Хана, моего дяди, с сотней или полуторастами человек, /89а/ стоял в Деюле; до Деюла было четыре йигача ходу. На утро он присоединился к нам. Тут мы проявили поспешность и дали бой.

Стихи:

Легкомысленный быстро 231 хватается рукой за меч,
Потом кусает зубами руку сожаления.

Причиной моего рвения было то, что в день битвы Восемь звезд стояли между обоими войсками, и если бы мы пропустили этот день, то Восемь звезд тринадцать или четырнадцать дней были бы у врага в тылу. Эти соображения ничего не стоят; мы поспешили без всякого оснований.

Утром, с намерением сражаться, мы облачились в кольчуги, надели на коней латы, построили правый край, левый край, центр и авангард и двинулись вперед. На правом краю стояли Ибрахим Сару, Ибрахим Джани, Абу-л-Касим Кухбур и еще несколько беков, на левом краю — Мухаммед Мазид тархан, Ибрахим тархан и самаркандские беки, а также Султан Хусейн Аргун, Кара Барлас, Пир Ахмед и Ходжа Хусейн. В центре находились Касим бек и еще некоторые близкие внутренние беки, в авангарде — Камбар Али-и Саллах, Банда Али, Миршах Каучин, Сейид Касим ишик-ага, Халдар, младший брат Али и Куч Хайдар, сын Касим бека. Все наличные храбрые йигиты и внутренние беки были приписаны к авангарду.

Когда мы построились и выступили, враги тоже появились с [107] противоположной стороны /89б/ в боевом строю. На правом краю у них стояли: Махмуд султан, Джанибек и Тимур султан, на левом краю — Хамза султан, Махди султан и еще некоторые султаны.

Когда ряды сблизились, враги стали заходить краем правого фланга нам в тыл; тут я повернулся к ним фронтом и наш авангард, куда были записаны все наличные йигиты, видавшие битвы и рубившиеся мечом, оказался на правой руке; перед ним не осталось ни одного человека. Все же мы отбили и оттеснили врагов, вышедших вперед, и прижали их к центру [их войска]; дело дошло до того, что некоторые старые вельможи Шейбани хана говорили, Шейбани хану: «Надо уходить, время стоять прошло», но он стоял твердо. Правый фланг врага, потеснив наш левый фланг, зашел нам в тыл. Так как наш авангард тоже остался на правой руке, то наш фронт оказался оголенным. Люди неприятеля напали на нас спереди и сзади и начали пускать стрелы. Но у войска моголов, которое пришло нам на помощь, не было сил для боя. Бросив сражаться, они начали грабить наших же людей и скидывать их с коней. Подобное бывало не раз; таков всегдашний обычай этих несчастных моголов: /90а/ победив, они хватают добычу, а если их побеждают, они грабят своих же людей, скидывают их с коней и тоже хватают добычу.

Мы несколько раз нападали на противника и с боем оттесняли его; наши передовые тоже ходили в наступление. Люди, которые зашли нам в тыл, также приблизились и начали пускать стрелы прямо в наше знамя; они напали спереди и сзади и наши люди дрогнули. Великое искусство в бою узбеков эта самая «тулгама 232». Ни одного боя не бывает без тулгама.

Вот еще один [способ нападения]: передние и задние, беки и нукеры, все вместе мчатся во весь дух, пуская стрелы; они тоже не отступают в беспорядке и скачут назад во весь опор.

Со мной оставалось десять или двенадцать человек; река Кухак была недалеко, край моего правого фланга упирался в реку. Мы потянулись прямо к реке. Было время половодья; достигнув реки, мы вошли в воду, как были — в кольчугах и в латах. Больше половины реки мы прошли прямо по дну, дальше было глубокое место. На протяжении полета стрелы мы вели лошадей вплавь в латах и в сбруе и так перешли реку.

Выйдя из воды, мы срезали и побросали латы. Когда мы перебрались на северный берег реки, то ушли от врага. /90б/ Ведь большую часть [наших воинов] сбили с коней и раздели [не враги], а одни эти скверные моголы: моголы обобрали, сбили с коней и погубили Ибрахим тархана и еще множество самых лучших наших йигитов.

Мы двинулись по северному берегу реки Кухака и снова перешли реку близ [поляны] Кулбе. Было время между двумя молитвами, когда я вступил в город через ворота, Шейх-Заде и прибыл в арк.

Знатные-презнатные беки, хорошие йигиты — много людей погибло в этом бою: Ибрахим тархан, Ибрахим Сару, Ибрахим Джани; удивительно, что в одной битве пало три знатных бека, носивших имя Ибрахим. Еще нашли смерть в этом сражении Абу-л-Касим Кухбур, старший сын Хайдар Касим бека, а также Худай Берди Тугчи и младший брат Ахмед Танбала Халил, несколько раз упоминавшийся раньше; другие разбежались в разные стороны. Из них Мухаммед Мазид тархан ушел к Хусрау шаху в Хисар и Кундуз. Камбар Али-и Саллах могол [он [108] был нашим самым любимым беком], встретив с нашей стороны такое внимание, не проявил в то время единодушия с нами. Вернувшись, он забрал из Самарканда свою семью и тоже ушел к Хусрау шаху.

Еще некоторые /91а/ внутренние беки и йигиты, как, например Каримдад, сын Худайдад Туркмена, Джанике Кукельташ и мулла Баба-и Пашагири ушли в сторону Ура-Тепа. В то время Мулла Баба не был моим нукером и жил при мне в качестве гостя. Другие, например, Ширим Тагай со своими людьми [поступили таким образом]: когда они вошли вместе с нами в Самарканд и мы решили, посоветовавшись, ждать смерти или жизни внутри самаркандской крепости и запереть крепость, то хотя моя мать и сестры, старшая и младшая, находились в крепости, Ширим Тагай услал бывших с ним домочадцев, родичей и других людей в Ура-Тепа, а сам с несколькими воинами остался налегке в крепости. Так бывало не однажды, всякий раз, когда наступали трудные обстоятельства, Ширим Тагай проявлял такую дряблость и отсутствие единодушия. На следующее утро я призвал Ходжу Абу-л-Макарима, Касим бека и всех беков и внутренних приближенных, а также йигитов и воинов, слово которых что-нибудь значило, и устроил совет. Мы решили запереть крепость и, живыми или мертвыми, оставаться там. Я, Касим бек и близкие ко мне внутренние беки и йигиты [должны были] остаться в резерве. Ради этого посреди города, на кровле медресе Улуг бек мирзы /91б/ поставили шатер, и я находился там. Других беков и йигитов распределили по местам у ворот и на валу, вокруг крепости.

Через два-три дня, Шейбани хан пришел и стал лагерем довольно далеко от крепости. Простолюдины и чернь из каждого предместья и каждой улицы Самарканда, собираясь толпами и возглашая за меня свои простодушные молитвы, приходили к воротам медресе и бросались в бой. Шейбани хан, который выехал, чтобы сражаться, не мог даже подойти близко к крепости.

Несколько дней прошло таким образом. Чернь и простолюдины, никогда не знавшие ран от стрел или шашек и не видавшие сражений и боев в строю и на поле, осмелели от такого обращения и стали выходить все дальше и дальше. Если видавшие битвы йигиты удерживали этих людей от таких бесполезных вылазок, их принимались ругать.

Однажды, Шейбани хан начал бой у ворот Аханин. Простолюдины, которые сильно расхрабрились, как всегда смело и далеко вышли вперед. Им вслед послали нескольких конных йигитов. К Шутур-Гардану вышли мои молочные братья и близкие приближенные беки, как например Нойон Кукельташ, Кул Назар Тагай, Мазид и некоторые другие. С вражеской стороны на них пустили своих коней два-три узбека; /92а/ они схватились на мечах с Кул Назаром, но [прочие] узбеки спешились и ринулись вперед. Они потеснили простолюдинов и прижали их к воротам Аханин. Куч бек и Мир Шах Каучин спешились возле мечети Ходжи-Хизра и стояли там. Когда пеших потеснили, то ушедшие вперед конные собрались у мечети Ходжи-Хизра. Куч бек вышел вперед и хорошо рубился с вырвавшимися вперед узбеками. Он совершил выдающееся дело; все жители стояли и смотрели на бой. Внизу те, которые бежали, думали только о бегстве; время пускать стрелы или стоять и драться для них прошло. Я стрелял из самострела, стоя на воротах, некоторые мои приближенные тоже пускали стрелы. Из-за обстрела сверху враги не [109] смогли пройти дальше мечети Ходжи-Хизра и отступили от нее.

Во время осады мы каждую ночь обходили кругом крепости по валу; иногда ходил и я, иногда — Касим бек, иногда — еще кто-нибудь из беков или приближенных. От ворот Фируза до ворот, Шейх-Заде можно было проехать по валу на коне, в других местах шли пешком. /92б/ Те, которые совершали весь обход пешком, заканчивали один круг к рассвету.

Однажды, Шейбани хан повел бой между воротами Аханин и воротами Шейх-Заде. Так как я был в резерве, то едва там начался бой, я отправился туда. Воротам Газуристан и воротам Сузангаран мы не уделили внимания. В этот день, стоя у самых ворот Шейх-Заде, я метко поразил стрелой из самострела лошадь одного начальника конной сотни; лошадь сразу околела со стрелой [в теле]. Между тем враги так сильно насели, что дошли до подножия вала возле Шутур-Гардана. Занятые битвой и сражением в этом месте, мы совсем забыли о другой части города. Враги заготовили там двадцать пять или двадцать шесть лестниц, каждая такой ширины, что по ней могли, подняться три или [по крайней мере] два человека в ряд. Шейбани хан спрятал в засаде между воротами Газуристан и воротами Сузангаран семьсот или восемьсот отборных йигитов с этими лестницами, а сам вел сражение в другой стороне. Пока мы были всецело заняты битвой в этом месте и валы оставались пустыми, те люди выскочили из засады, /93а/ быстро подошли и разом приставили лестницы к валу между двумя воротами, напротив двора Мухаммед Мазид тархана. В этом месте был пост Мухаммед Кули Каучина с отрядом йигитов; эти йигиты находились во дворе дома Мухаммед Мазид тархана. У ворот Сузангаран был пост Кара Барласа, у ворот Гузаристан — пост Ширим тагая, его братьев и Кутлук Ходжи Кукельташа. Так как бой шел в другой стороне то люди, поставленные на постах, были беспечны; их рабы и прислужники разошлись по своим делам — домой или на базар. Беки, начальники постов, остались там с одним или двумя простолюдинами и бродягами,

Куч бек, Мухаммед Кули Каучин, Шах Суфи и еще один йигит очень хорошо сражались и совершили смелые дела. Некоторые воины неприятеля взобрались на вал, другие еще лезли вверх; упомянутые четыре человека, подбежав бегом, начали рубиться и здорово драться; они сбросили врагов вниз и обратили их в бегство. Лучше всех действовал Куч бек, и это был один из его достохвальных и замечательных подвигов; во время этой осады руки Куч бека дважды совершали превосходные дела.

Кара Барлас также /93б/ остался один на посту у ворот Сузангаран; он тоже прекрасно держался. Кутлук Ходжа Кукельташ и Кул Назар мирза стояли на постах у ворот Газуристан. Они тоже с немногими людьми хорошо держались и прекрасно стреляли во врагов сбоку. Другой раз Касим бек во главе своих молодцев выехал из ворот Сузангаран, отогнал узбеков до Ходжа-Кафшира, свалил с коня несколько человек, отрезал им головы и вернулся.

Настала уже пора созревания хлебов, однако никто не привозил нового хлеба. Дни осады продлились, и люди терпели большие лишения; дошло до того, что бедные и нуждающиеся стали есть собачье и ослиное мясо. Так как корм для коней сделался редкостью, то люди давали коням листья деревьев. При этом по опыту оказалось, что из всех листьев лучше всего годятся коням листья тута и карагача. Некоторые строгали [110] сухое дерево, бросали стружки в воду и давали коням.

Три или четыре месяца Шейбани хан не подходил близко к крепости; он кружил вокруг крепости издали, переходя с места на место. Однажды ночью, когда наши люди его не ждали, он подошел около полуночи со стороны ворот Фируза. Враги били в барабаны и издавали боевые крики. Я находился в это время в медресе. /94а/ [В городе] поднялась великая тревога и суета. После этого враги каждую ночь приходили, били в барабаны, кричали и поднимали шум. Я рассылал во все концы и края послов и нарочных, но ни от кого не пришло помощи и поддержки. Когда я был силен и могуч и не терпел поражений и лишений, мне не оказали помощи и поддержки; с какой же стати мне стали бы помогать в такое [трудное] время?

Защищаться и выдерживать осаду, надеясь на помощь [других], было неосновательно. Древние говорили: «Чтобы удержать крепость, надобна голова, надобны две руки и надобны две ноги. Голова — это полководец, две руки — это подкрепление и помощь, приходящая с двух сторон, две ноги — это вода и припасы в крепости».

Мы рассчитывали на помощь и поддержку соседних и окраинных владетелей, но у каждого из них были свои планы. Столь смелый и опытный государь, как Султан Хусейн мирза, не оказал нам никакой помощи и не прислал даже посла, чтобы укрепить наше сердце, а к Шейбани хану он отправил послом во время осады Камал ад-дин Хусейна Газургахи.

Танбал пришел из Андиджана в окрестности Бискета. Ахмед бек и его люди вывели Хана навстречу Танбалу. Они встретились лицом к лицу около Лаклакана /94б/ и сада Турак, но боя и сражения не последовало, и они разошлись. Султан Махмуд хан был не боевой человек, он был совершенно лишен дара к воеводству; когда он стоял напротив Танбала, то в его словах и поступках проявилось малодушие. Ахмед бек был человек простой, но смелый и преданный; он выразился очень резко и сказал: «Чего стоит этот Танбал, что вы так беспокоитесь и колеблетесь? Если ваши глаза боятся, завяжите глаза, и пойдем на него».

Комментарии

212. 18 мухаррама 905 = 24 августа 1499 г.

213. В издании Н. Ильминского — Маду.

214. 10 мухаррама 905 = 17 августа 1499, г

215. Насталик — род почерка.

216. Наманган — город на правом (северном) берегу Сыр-Дарьи ныне — центр одноименной области Республики Узбекистан.

217. Конец раджаба 905 = конец февраля 1500 г.

218. Ша'бан 905 = 2 марта — 31 марта 1500 г.

219. Данаг (данг) — мелкая разменная монета 1/6 дирхема. Как мера веса — около 0,5 г. Дирхем (дирам, из греч. «драхма») — серебряная монета, содержащая около 3 г серебра; как мера веса.

220. Фельс — мелкая медная монета.

221. Дастархан — угощение и скатерть, на которой оно подается.

222. «Они убивали узбеков на улицах камнями и палками» — под узбеками здесь подразумеваются враждебные Бабуру кочевые узбекские племена, пришедшие с Шейбани ханом.

223. Мианкал (Миянкаль) — большой остров в среднем течении Зеравшана (ниже Самарканда), образуемый двумя его рукавами — Ак-Дарья и Кара-Дарья, длина острова около 100 км.

224. Касида (касыда) — ода, поэма (обычно более 15 стихов) панегирического или дидактического содержания.

225. Газаль (газель) — короткое лирическое стихотворение.

226. Амаль — разновидность музыкального произведения.

227. Рубаи — четверостишие, точнее строфа, состоящая из четырех полустиший.

228. Радиф (редиф) — б. «последовательность»; в стихосложении так называется слово, непосредственно следующее за рифмой (кафия) и являющееся как бы второй, незаменяемой ее частью.

229. Барин — тюркский род.

230. Шаввал 906 = 20 апреля — 19 мая 1501 г.

231. «Легкомысленный быстро...» — стих из Бустана, Са'ади.

232. Тулгама – тюркский военный термин, обозначающий нападение во фланг или тыл неприятеля (фланкирование), сочетающееся со стремительной атакой в лоб (подробно об этом пишет сам Бабур ниже).

Текст воспроизведен по изданию: ур-наме. Ташкент. Главная редакция энциклопедий. 1992

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.