Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

АРТЕМИЙ АРАРАТСКИЙ

ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРТЕМИЯ АРАРАРТСКОГО

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я пристал в доме моего хозяина, или попечителя. Несмотря на изнурение от дороги, а более от встречавшихся опасностей, я торопился удовлетворить моему любопытству и, как только наступило утро, пошел осмотреть город. Во время прогулки моей и по возвращении в дом мечтал я о будущем благополучии, которое надеялся снискать в Тифлисе; а там-смотря по обстоятельствам-по улучшении моего положения следовать далее-в Россию.-Весьма хорошее состояние города и жителей, показавшееся мне благоденственным, были убедительною причиною к таковым предположениям, но мечтания мои продолжались только несколько часов.

В сие самое время племянник ганджинского Джават-хана Раим-хан просил от грузинского царя Ираклия помощи отнять у дяди его несправедливо завладенное им после отца его владение. Для сего набирались охотники. Им каждому давали 30 рублей и три куска материи на халаты. Таковых охотников было уже в сборе до четырехсот человек, и они стояли в Сейдабате (степное место), где находятся загородные тифлисские сады.-Охотники сии от праздности, во ожидании большого накопления ополчения их, занимались пьянством, веселились и делали некоторые глупости. При них находилось несколько орудий. Так как тифлисцы большею частик» самохвалы, то про сих людей все в один голос уверяли, что они не токмо возьмут Ганджу, но достанется от них и всей Персии. На другой день хозяин мой, чтоб без всяких хлопот остаться обладателем тридцати рублей, данных ему за доставление меня в Россию, равным образом и другие советовали мне вступить в общество храбрых охотников, имеющих завоевать Ганджу и Персию; но я отказался решительно от предложенной мне чести быть победителем и не завидовал будущим их добычам, наперед уже ими разделенным. Между тем караван наш все еще не приходил, почему хозяин на другое утро послал меня встретить его керегдаров (т. е. извозчиков, кои на своих лошадях возят купеческие товары) и сказать им, чтоб они вошли в город в самую полночь, т. е. потаенно, дабы не заплатить в казну пошлин. Мне надлежало идти к каравану по Сейдобатской дороге мимо Керцаниса, по берегу реки Куры. Так как я был в персидском костюме, то означенные охотники, будучи все пьяны, остановив меня, спрашивали по-персидски, кто я таков. Я отвечал им, что ериванский житель, приехал в Тифлис вечером третьего дня с таким-то человеком, но они сочли меня за персидского шпиона и без дальних расспросов потащили весьма не бережно к пушке.-Сначала я думал, что они шутят; но напротив, без всяких шуток привязали меня к пушке и начали бить по следкам, вынуждая, чтоб я сказал им правду. Я уверял их, что ни в чем не солгал, и просил, чтобы они послали выправиться, но они не внимали ничему. К счастию моему, весьма близко сего места был сад грузинского католикоса, смежный с садом моего хозяина. Садовник, увидев вокруг меня собравшуюся толпу и слыша вопли, полюбопытствовал узнать тому причину. Он меня уже видел у моего хозяина накануне и как служитель первенствующей особы значил очень много, то закричал бешеным рыцарям: «Что вы делаете, бешеные пьяницы, и за что хотите убить этого бедного человека». Они с буйством кричали, что я шпион и не хотели ничему верить, но он наконец вырвал меня из рук их силою. Ноги мои, битые и прежде столько уже раз, были и теперь избиты так, что кожа со следков почти вся слезла, и я не мог на них ступить. Садовник посадил меня на своего осла и привез в дом. От сих побои я был болен трои сутки очень трудно и около двенадцати дней совсем не мог ступить на ноги.-

Царь Ираклий, обещая помогать Раим-хану против его дяди и взяв без сомнения наперед хорошую за то плату, что, конечно, и необходимо, требовал сам помощи от имеретинского царя по случаю приближения к Тифлису Ага-Магомет-хана персидского, который находился уже в Шуши. Обещанное от имеретинского царя войско приблизилось уже к городу, и ему готовилась встреча. Домашние моего хозяина предложили мне, не хочу ли я видеть сию церемонию, и как я действительно мог уже выходить, то для прогулки пошел за Тапитагские ворота, взошел на один высокий холм и, сидя там, спокойно рассматривал сие происшествие, а с тем вместе и тот обман, который употребил начальник сего войска, рассыпав его по всей степи маленькими отрядами, дабы показать чрез то сколько можно большее число людей; в самом же деле сомнительно было, чтоб и до 2000 человек могло их набраться. Царь встретил их с радостию и великим торжеством, которое заключалось в нескольких выстрелах из пушек и ружей. Воинство сие расставлено было также в Керцанисе. А как у тамошних народов нет обыкновения запасать вперед для войска хлеба и других необходимых для продовольствия их потребностей, то пропитание новопришедших людей получаемо было от обывателей сбором, с каждого дома по нескольку хлебов, вина и проч. Я, однако ж, не думаю, чтоб сие было слишком отяготительно для жителей, ибо тогда по случаю вышесказанных грабительств в Тифлисе была такая во всем дешевизна, какой, как говорили тамошние обыватели, никогда не бывало. Имеретинцы и тифлисские охотники столько довольствовались вином, что даже умывались им вместо воды. Обыватели тем охотнее готовы были делать для них сие пожертвование, что при пособии их как отборнейших воинов, полагая их числом до 8000 человек, были наперед совершенно уверены в превосходстве сил своих против неприятельских, следовательно, и в своих от того успехах, так что многие с восторгом кричали: «Пусть-ка покажется теперь Ага-Ма-гомет-хан! Кто может стоять противу нас?!» и проч. Таковые восклицания излишней надеянности я принимал не более как за действием воспаленного воображения и, судя по всем обстоятельствам, полагал вернее, что они проиграют и Тифлис будет взят непременно, а потому решился заблаговременно искать безопасного убежища, не дожидаясь нашествия шахова и предположенной над ним победы. Мне желательно было иметь в сем случае товарища, и надеялся найти оного в одном ериванском жителе из деревни Норки, хорошей фамилии, с которым я незадолго пред тем имел случай в Тифлисе познакомиться. Я тотчас сделал ему мое предложение, изъяснив наперед мои опасения, убеждающие удалиться из Тифлиса непременно. Но сей чудак отвечал мне, что хотя персияне в сражении нападают, как львы, но весь успех полагают только на первую удачу, а в противном случае тотчас обращаются в бег. «Ты видишь,- продолжал он,-что город крепок, а жители все герои; сверх того из каждой удельной области грузинские цесаревичи пришлют по 10 000 воинов.- Ериванский хан уже противится шаху с надеждою на сию помощь, и нет никакого сомнения, что мы истребим все персидское войско и завладеем его имуществом; в городе будет тогда хорошо и все дешево; я не один раз был в сражении и сужу таким образом по опыту, а ты еще молод и ничего не разумеешь». После таких убедительных и важных представлений труд мой был бы напрасный, чтоб вывести его из столь приятных мечтаний.-

Оставшись при своем намерении, я знал, что хозяин мой привезенный им из Тавреза товар должен вести в Дагистан и продать оный в первом пограничном с Грузиею городе Балакане, а там купить шелку и с оным отправиться чрез город Андреев в Кизляр, оттуда же в Астрахань; почему я и имел верную надежду добраться до России, куда он взялся меня доставить. Как скоро дошел слух, что шах, минуя область Шуши, вступил уже в Ганджу и все на пути противоборствующее ему покоряет и предает огню и мечу, то хозяин мой поторопился собраться в дорогу и, распрощавшись с своим семейством, выехал со мною из Тифлиса в последних числах августа 1794 года поздно вечером, чтоб не заплатить пошлин, как и при въезде. За полночь доехали мы до деревни Лило, где грузины в давних годах поселили несколько осетинцев, выведенных ими из гор. Жители сии сочли нас, по тогдашним обстоятельствам, за разбойников, и, кричавши нам, чтоб мы не приближались, наконец стали по нас стрелять и убили под нами одну лошадь, мы также криком объявляли о себе, что едем из Тифлиса с товарами в Сигнах, и, упрашивая не стрелять по нас, клялись, что объявляли о себе справедливо. После сего, судя по клятве нашей, хотя и перестали действовать противу нас, как разбойников, но приказали, чтоб мы не трогались с места и не прежде пропустили, как уже на рассвете.-

От Лило до города Сигнах, следуя мимо пустой деревни Мартгопа, коей жители разбежались тогда от разбойников, были мы в дороге трои сутки, не встретив более никакого жилища. Места сии суть самые опаснейшие, и потому каждый шаг наш сопровождаем был страхом. Увидев вдали холм или какое-нибудь дерево, всегда приходили мы в трепет, думая тут встретиться с лезгинцами или иными хищниками, однако ж прибыли в Сигнах благополучно. Город сей, пограничный с Дагистаном, стоит на горе; имеет много виноградных садов и плодоносных деревьев, а особливо винных ягод, и производит хорошее вино. В нем находится один большой грузинский монастырь св. великомученицы Ноны, гостиный двор и крепость.

До приезда моего в Сигнах, в то же лето, наместник оного монастыря был изрублен в куски лезгинцами от измены грузин по следующему обстоятельству: на полевые работы выходят там обыкновенно партиями и с оружием.

Однажды наместник пошел на монастырское поле, лежащее верстах в пятнадцати от монастыря, при реке Алазан, или Ганах, с 20 работниками из грузин и обязал их формальною присягою, чтоб при нападении разбойников не бежать, но защищаться от них до последнего человека. Но работники, как скоро завидели скачущих к ним лезгинцев, то и ударились в бегство, изменив клятве и епископу. Сей же, напротив того, увидя предательство их, нимало не поколебался, и, пока лезгинцы до него достигли, он стрелял в них из ружей, убил четырех человек, потом рубился саблею и, наконец, был сам ими изрублен. Лезгинцы, узнав после об его достоинстве, весьма сожалели, что не пленили его живого и потеряли чрез то случай достать за выкуп его знатную сумму.

В Сигнахе находился тогда полновластным старший из царевичей и наследник Ираклия. Ираклий, видя приближающуюся от Магомет-хана опасность, неоднократно не повелевал, но убедительно просил его, как и прочих царевичей, поспешить прислать ему на помощь войска несколько тысяч человек. Сигнахский царевич не один раз собирал просимое отцом его вспоможение и выпровождал их из города, но подданные его были столько упрямы, что возвращались окружными дорогами назад и расходились опять по домам, ибо они мыслили не столько о защите отечества, сколько о том, чтоб успеть собрать с полей хлеб, сделать вино и тем доставить семействам своим пропитание. Таковое ослушание оказали они и в бытность мою в Сигнахе, и тогда, когда шах уже пришел под самый Тифлис.

Так как хозяин мой оставался в Сигнахе ожидать прибытия туда из Дагистана какого-нибудь значительного из лезгинцев человека, чтобы с товарами своими следовать в их пределы за его поручительством или под его опекою, как всегда и все в подобных случаях делают, то я имел довольно времени кое-что там посмотреть и побывать в находящейся там армянской церкви. 8 числа сентября, в день рождества пресвятой богородицы, пришед в оную церковь во время отправления утренней молитвы, я старался заметить, хорошо ли здесь знают священники устав и порядок церковного служения, и крайне удивился с первого раза тому, что они отправляли обыкновенную будничную службу. Здешние армяне большею частию совсем не знают по-армянски, а говорят по-грузински; однако, спрашивая то того, то другого, нашел я некоторых, с коими мог говорить по-армянски и, сказав им, что сего числа праздник рождества богородицы, сделал вопрос, почему священники их не отправляют надлежащей по уставу службы. Они сначала друг с другом перешептывались, потом многие закричали, требуя святцев, и увидели, что я говорил правду. Сие подало им повод возроптать на священников за незнание ими своей должности, и они принуждены были начать службу снова. Само собою разумеется, что меня при сем случае заметили весьма выгодным образом. В церкви находился тогда тамошний доктор из армян по имени Матеос, переселившийся в Сигнах из турецких владений и бывший у сигнахских жителей в великом уважении. Он, подошед ко мне, с видом благосклонного внимания спросил о моем состоянии, откуда, с кем и когда приехал я в Сигнах. Потом приказал мне придти к нему в дом с моим хозяином, объявя, что он очень меня полюбил и хочет сделать мне добро. Доктор сей был человек с истинными достоинствами, опытный и богатый. Он на собственном иждивении строил тогда в помянутой крепости большую каменную церковь во имя св. великомученика и победоносца Георгия. Я пришел к нему после обедни. Поговорив с хозяином, он просил его оставить меня у него, обещаясь дать ему для услуги вместо меня своего человека, который знает все тамошние места и потому в вояже его еще более будет ему полезен, нежели я. Доктор тут же объявил моему хозяину, что он выдаст за меня свою дочь, которой было тогда только десять лет; даст за нею в приданое 2000 рублей серебром, сделает меня своим сыном и, когда отстроится в крепости церковь, исходатайствует мне священнический чин и определит к оной церкви, присовокупив к сему, что при обратном возвращении его в Сигнах поедет вместе с ним в Тифлис и упросит царя Ираклия и епископа подписать мое усыновление с тем, чтобы я был старший в его семействе, а по смерти его-отцом и попечителем малолетнего его сына. Столь неожиданное и чрезвычайное благополучие привело меня почти в изумление, и я с равною тому признательностию изъявил новому своему благодетелю благодарность в чувствительнейших выражениях, обещав стараться всеми силами заслуживать его милости и оправдывать оные моим поведением. Посему без дальных сборов я тогда же перешел к нему в дом и остался в нем; а бывший мой хозяин, нашед надежного проводника, отправился наутро в свой путь с данным ему вместо меня человеком. Доктор назвал меня хозяином в доме и поручил за всем смотреть. Он как человек богатый довольствовал сказанного царевича своим столом. С следующего дня надлежало мне ходить с людьми его, носившими к царевичу кушанье, и смотреть за ними, чтоб не делали каких-либо шалостей.-

Царевичу на другой день понесли огромное блюдо плову и изрядного барашка, начиненного пряными кореньями и рубленым мясом с разными приправами, что может назваться весьма нарядным столом на вкус азиатский. Тут в первый еще раз случилось мне увидеть сего царевича. Он по азиатскому обычаю сидел на полу, на ковре и одним тем был уже приметен, что я не видывал никогда никого, кто бы мог поравняться в тучности с ним. На ужин, хотя принесли ему такую же порцию, но он, к чрезвычайному моему удивлению, заметил мне недостаток в присылаемом ему продовольствии и велел попенять за сие доктору, моему хозяину. Таковое почти ежедневное угощение без сомнения стоило изрядных издержек, особливо в годовой сложности.

Царевич жил на большой горе в доме Маурава, или наместника царского, коего тогда там не было. Свита его состояла не более как из четырех или пяти человек, трех лошаков и одной лошади. На другой день он был столом доволен и потому весьма весел. Тут спросил у меня, кто я и откуда и, когда я отвечал, что из такого-то места, то сделал мне новый вопрос-знаю ли я своего католикоса Луку. -«Знаю, г. царевич!»-«Ну так он совсем безумный человек!»-«А почему вы изволите таким его признавать?»-«Потому что он дал шаху 100000 рублей (в самом деле патриарх по просьбе шаха дал ему означенную сумму на военные издержки с тем, что, как шах писал к нему, он избавит и себя и его от неприятелей), а если бы он дал нам сию сумму,-продолжал царевич,-то бы мы лучше его защитили». Шах почитал неприятелями патриарху грузин, а грузины шаха. После сего я, по простоте моей, осмелился его спросить: «Г. царевич! какого закону персияне?»-«Как! неужели ты не знаешь? Они магометане».-«А вы, г. царевич, какого?»-На сей вопрос отвечал он мне с некоторою досадою следующее: «Ты, кажется, в совершенных летах, а такой дурак: не знаешь и того, что мы закону греческой церкви! Персияне магометанцы, требовали от нас денег; а вы, христиане, требуете того же; так какая же тут разница между вами и ими?»-Правда, я был столько прост и глуп, что даже не припомнил наставления моего учителя и делал вопросыс намерением показать пред царевичем мое остроумие и в той надежде, что он меня за то похвалит, не подумав того, что не примется ли сие совсем противным образом. Царевич замолчал и казался не понявшим моих слов; но минуты через две обнаружилось его неудовольствие так сильно, что он велел меня вытащить, бить и отвести в тюрьму. Трое людей его, схватив меня за волосы и тащив до тюрьмы волоком, били без всякой пощады палкою и кулаками. Сей урок весьма убедительно удостоверил меня в истине моральных наставлений доброго моего учителя, чтоб не говорить ничего, не обдумавши.

Доктор, узнавши о сем, пошел на другой день к царевичу и просил его, чтоб приказал меня выпустить. Он не мог в просьбе доктора отказать потому, что сей перестал бы давать ему кушанье, и так привели меня в дом. Хозяин для излечения избитого моего тела и подкрепления сил употребил по своему искусству весьма действительные средства. Сие приключение со мною было 11 сентября. В тот же день вечером пришла в Сигнах весть, что грузины имели с шаховымивойсками сражение, одержали над ними верх и что предводительствовавший ими Мелик, из армян карабахских, Меджлум, убит на месте. Мелик сей перешел к шаху и употребил себя против царя Ираклия в отмщение за то, что брат его, обольщенный ложным покровительством грузин, удалился на их степи и погиб там точно таким же образом, как и все прочие. Итак, по сему случаю 12 числа сделано было торжество, которое состояло в том, что царевич и народ, собравшись на луг, стреляли из находившихся там четырех пушек, пили много нового вина, делали радостные восклицания и определяли погибель шаха. Несмотря на мое нездоровье, не преминул и я хотя чрез силу выйти и посмотреть на сие торжество, чтоб быть очевидным свидетелем радости народной; но, держась наставлений моего учителя и недавнего урока, царевичем мне данного, был уже скромнее и осторожнее. О неосновательности праздника сего я судил уже только про себя, не смея и видом обнаруживать своих мыслей. 13-е число прошло также в увеселении; но 14-го, около полудня, вдруг начали прибегать в Сигнах тифлисские жители, покрытые ранами, и возвестили, что Тифлис взят шахом 12-го числа, т. е. в тот самый день, как царевич с жителями торжествовал убитие Меджлума и победу над персиянами; что жители, оставшиеся в живых, разбежались, сам царь скрылся неизвестно куда и что шах придет и в Сигнах. Весть сия произвела в Сигнахе страх и опасность, так что одному нельзя было за город сделать и двух шагов, ибо некоторые из жителей, вместо того чтоб единодушно думать о мерах к общему спасению, начали разбойничать, грабить и друг друга убивать, как почти всегда водится в подобных случаях во всех тамошних местах. Царевич, после двухдневной радости вдруг пораженный столь не ожидаемым и совершенно противным событием, придумал к личному своему спасению самое надежнейшее средство-бежать.

Ехтанки его (сундуки) уже были навьючены на лошаках; но народ, как скоро увидел сие, то, собравшись толпами около дома, кричали ему, что они его не выпустят; и между прочим укоряли, что он умел быками их, баранами и вином довольствоваться, а как пришла опасность, то хочет их бросить. «Так нет же,-повторяли все в один голос,-теперь мы тебя не выпустим; умирай вместе с нами, когда будут рубить наши головы, то пусть срубят и тебе!» Царевич обратился к ним с убедительнейшею просьбою, чтоб они его отпустили; но нечувствительные и упрямые сигнахцы не внимали его молениям и наконец приставили к нему караул. Ему оставалось одно средство: подкупить караульных, в чем и успел; но не иначе как простившись со всем своим имуществом,какое только имел, и в одном кафтане скрылся в Телаф, что в Кахетии.

Купец, взявшийся доставить меня в Россию, через несколько дней возвратился в Сигнах и уведомил нас, что взятие Тифлиса дошло и до лезгинцев, которые также стали укреплять оборонительные свои места, страшась нашествия шахова. Сей купец заехал в Сигнах поневоле; он хотел проехать на Телаф, не желая возвратить мне 30 рублей, кои я у него имел право потребовать; но в одном месте, под горою близ Сигнаха, был ограблен грузинами. Хозяин мой принял его по мне в своем доме. В это же время, по рекомендации доктора, потребовали меня для перевода допросов одному пойманному персидскому шпиону. В сем мнимом гистоне признал я ериванского жителя, сына одного тамошнего кузнеца, приходившего неоднократно в бытность мою у Карапета в Георгиевский монастырь к обедне. Переходя из одного места в другое и напоследок бежавши из Грузии от страха военного, пойман в Сигнахе за шпиона, быв притом избит и изранен. Я тронулся его положением столько, что не мог удержать слез и бросился ему на шею. Чтобы спасти его от дальнейших истязаний, уверял тамошних людей, что он сын одного из ериванских князей, человек весьма хороший и пришел в Сигнах для спасения себя от персиян. Я тут же просил доктора убедительно, чтоб он взял его к себе в дом и оказал бы ему нужную помощь. Доктор, удовлетворяя моей просьбе, уговорил первого тамошнего старшину оставить ериванца в покое и не причинять ему более оскорблений. Дабы подкрепить мою об нем рекомендацию, я старался оказывать ему всевозможное уважение и даже раболепствовал. Доктор, видя таковые добрые мои поступки, вздумал полюбопытствовать ериванца обо мне и спросил его, каких я родителей, какого состояния, как жил в своем месте и прочее, уведомив при том его обо всем, что намерен мне сделать. Ериванец, знавший и без того, что доктор расположен отдать за меня свою дочь и поставить у себя над всем полным хозяином, позавидовал моему счастию и за мое благодеяние отплатил тем, что, не знавши подлинно, из какого я состояния, насказал доктору, что я сын самого последнего деревенского мужика, и наделавши там много шалостей, наконец бежал, присовокупив к тому, что он очень сожалеет об оказываемых им мне великих милостях и что, располагаясь отдать свою дочь за такого недостойного человека, как я, приготовляет ей совершенное несчастие. Из сей рекомендации доктор тотчас заметил в ериванце человека злобного и неблагодарного. Пришед ко мне, сначала весьма осторожно требовал сказать ему про него правду, из какого подлинно он состояния, и когда я стал подтверждать ему то, что говорил прежде, тогда он с гневом уже начал укорять меня во лжи и сказал все, что говорил обо мне ериванец.-«Я,-продолжал он,-полюбил тебя и взял за сына собственно по тебе самом, и мне нет нужды, из какого бы ты состояния ни был, это для меня все равно; но сей человек, если бы он и действительно был благородного происхождения, столько взыскан благодеянием твоим, что не смел бы уже злословить тебя и из одной зависти стараться отклонять меня от того, что я намерен с тобою сделать». После таковых замечаний опять принуждал меня сказать об нем правду, но я стыдился уже открыть то из отмщения, чего не хотел говорить по доброй воле и подтвердил, что ериванец точно сын князя, а я, как уже ему известно, деревенский житель, и бедных родителей, но только не последнего мужика. За всем тем доктор не верил благородству сего ериванца, и, по-видимому, проникнув побудительную причину, по коей я подтверждал об нем мое свидетельство, из одного уже человечества не выгнал его из дома, ибо после сего он непременно был бы убит. Вслед за сим и другой гость, помянутый купец, сделал со мною еще большее или, лучше сказать, настоящее злодеяние. Он торопился уехать в Тифлис, чтоб узнать о судьбе оставшегося там семейства своего, и в небытность мою дома, распрощавшись с хозяином, съехал со двора. При нем ничего не было, кроме одной верховой лошади, на которой ехал, да другой весьма худой, сопровождаемой его работником и навьюченной сигнагскими орехами пуд до восьми. Но я, возвращаясь домой, встретился с ним и требовал моих денег; в противном же случае хотел его остановить. Не имея расположения расплатиться со мною, он наговорил мне, что я ошибаюсь в моих надеждах и сделаю глупость, если останусь у Матеоса, потому что он будто бы, высмотревши мои недостатки, находит меня теперь недостойным того, чтоб усыновить и отдать за меня свою дочь, но что, напротив того, думает сделать благодеяние одной своей служанке, женив меня на ней, и вместо священника определить к церкви сторожем. Говоря сие, он продолжал ехать к своим товарищам или попутчикам, коих было всего шесть человек. Не имея времени обдумать сего и не предполагая в словах купца никакого коварства, я отвечал ему, что после сего не останусь у доктора ни одного часа, и просил, чтоб меня обождать, пока я распрощусь с ним. Вошед к Матеосу и без всяких околичностей сказав, что еду, благодарил его за неоставление меня и за все милости, какие он мне оказал. Доктор и жена его изумились толь скорому во мне перевороту и почти со слезами просили меня открыть им причину, по которой я решился так неожидаемо и вдруг оставить их, представляя, сколько много они меня любят и что на мне основывали всю надежду благополучия своего семейства и свою радость. Я боялся объясняться, чтоб не упустить время и купца, так как мне нельзя бы было одному выйти из Сигнаха; считал слова их уже лестию и для того отвечал им, что я после чрез письмо уведомлю их обо всем. Доктор на сие сказал мне: «Ну, друг мой! Не будешь ли после сожалеть, что оставил нас и свое счастие? ..» «Может быть, и вы, г. Матеос,- сказал я,-будете сожалеть обо мне еще более»-и с тем вышел. Купец с своими товарищами уже поднялся в дальнейший путь, и я мог догнать их только потому, что худая лошадь с орехами едва тащила ноги. Он принял меня не очень милостиво и с грубостию велел следовать за его работником. Опасаясь встретиться с разбойниками и торопясь, ехали они пред нами вперед, но бессильная лошадь принуждала их почасту останавливаться. Купец, будучи озлоблен мною за требование денег, бил меня и невинного работника своего саблею без милосердия за то, что нейдет его лошадь. Жестокость свою оказал он над ними более десяти раз, как наконец взошли мы на один высокий холм, близ Мартгопа и завидели несколько человек верхами. По тогдашнему времени нельзя было не заключить, что это были разбойники. Хозяин мой с товарищами тотчас спустились в овраг и там притаились; а я с работником отстали от них сажень на 60, радуясь, что лошадь по бессилию своему стала. Мы старались, чтоб разбойники нас заметили и пришли спасти от тирана.

Я без ошибки ожидал лучшего, надеясь быть проданным в хорошие руки и вместе с тем видеть отмщение купцу за злодейские со мною поступки. Но к несчастию, разбойники нас не заметили, а хозяева понуждали сойти к ним. Они, догадавшись о нашем намерении, били нас с сугубою жестокостию, так что один только страх быть совсем убитыми поднимал уже наши ноги. В деревне Мартгопе, которой жители, как выше сказано, все разбежались, остановились мы провести ночь и на другой день дошли до деревни Лило; но и здесь не нашли ни одной живой души, кроме мертвых тел, ибо персияне доходили и до сего места. Чем далее шли мы к Тифлису, тем более видели повсюду убитых. В Лило также мы ночевали и к вечеру третьего дня вошли в предместие Авлабар, которое персиянами было все выжжено. Предполагали переправиться чрез реку Кур прямо в Тифлис; но мост на оной персиянами на возвратном пути их также был сожжен из предосторожности, чтоб не быть тревожимыми с тылу. Почему принуждены были искать места, где бы остановиться на ночь; но по всему предместию нашли только один дом, уцелевший от общего пожара. Как скоро наступила ночь, то кахетинцы, искавшие в стенах погорелых домов каких-нибудь имуществ, пришли и к нашему ночлегу. Купцы во всю ночь должны были держать себя в оборонительном положении. Стоя в дверях и окнах, приветствовали незваных гостей выстрелами из ружей. Однако кахетинцы удалились не прежде, как с наступлением дня. Был ли из них кто убит, или нет, узнать было не можно, ибо мертвых тел как вокруг дома, так и по всему предместию валялось множество. С вечера помышляя единственно об отыскании убежища и сохранении себя от столь вероятной опасности быть убитыми, мы не могли заниматься пожаром города; но наутро, пришед к реке, увидели, что Тифлис почти во всех местах дымился. Не зная, где найти переправу чрез Кур, пошли берегом наудачу к реке Арак, чрез деревню Коки, стоящую на берегу прямо против Тифлиса; дошли до деревни Гавчала и тут принуждены были остановиться, чтоб накормить лошадей, которые от Лило ничего не ели. На следующий день недалеко от реки Арак, где она впадает в Кур, напали на меня и работника несколько человек кахетинцев и кроме орехов отняли все, что было навьючено на лошади, и именно: несколько подушек весьма невысокой цены, медную посуду, персидский ковер и прочие мелочи, а в том числе и мое платье. Дряхлую лошадь также думали увести; но принужденными нашлись бросить, отойдя с нею несколько сажен. Между тем как кахетинцы производили свою работу, купцы, будучи от нас сажениях в 60-ти, кричали нам, чтоб мы, не имеющие никакого оружия, голодные и бессильные, защищались от них и не давали себя грабить; но сами не смели приблизиться, имея у себя ружья, пистолеты, сабли и порох, которого, наверное можно полагать, не было у кахетинцев. — Как скоро они удалились, тогда хозяева наши, и за то, что мы допустили себя ограбить, прибили нас так, что на теле нашем не осталось ни одного целого места, несмотря на то что сами были причиною всему, не дав нам помощи. Бросив нас на месте, сами уехали, переправясь верхами чрез Арак к Цхету, первопрестольному грузинскому монастырю.

В продолжение пятидневного пути от Сигнаха до сего места я ничего не ел, кроме орехов, ибо, отходя из Сигнаха с торопливостию, я вовсе не подумал о том, чтоб взять на дорогу хотя один хлеб. Будучи избиты и голодны, мы не имели сил подняться с места и пробыли тут до другого дня. Купец, хозяин моего товарища, а мой должник, был столько жесток, что не оставил нам нисколько и орехов, зная, что на том месте для пропитания нашего не было даже никакой травы. Поутру добрели мы до берегу; но нигде не находили места, где бы можно было переправиться вброд. И так принуждены были, утомленные болезнию и голодом, сидеть на берегу и дожидаться: не увидим ли какого-нибудь беглеца. Около полудни, нашел на нас один грузин. Мы просили его, чтоб указал нам брод; но он потребовал с нас за то платы; а как мы ничего не имели, то он удовольствовался от меня худым меткалевым кушаком, а товарищ мой отдал ему свои башмаки, также почти изношенные. Реку прошли мы держась за его плечи, и где было выше головы, то мы, по научению его, прискакивая, подвигались вперед — и таким образом перешли с помощию божиею на другой берег. Дома в Цхете также все были выжжены, и повсюду валялось множество убитых жителей; а монашествующие все разбежались. На дворе монастырском встретили мы еще трех человек, которые возвратились сюда из бегства для того, чтоб сыскать себе какой-нибудь пищи. Обшарив все места, не попалось нам ничего, кроме одной едва бродившей на дворе старой свиньи. Ни у одного из нас не было никакого орудия, чем бы ее заколоть. Наконец нашли мы изломанный серп, а другие взяли острые камни; но все пятеро так были бессильны, что с великим трудом могли сладить с дряхлою животною и ее убить. Надобно было идти к берегу, чтоб достать хворосту, но никто не смел туда показаться, опасаясь быть убитыми от разбойников; и так решились раскласть сухой навоз и на нем стряпать жаркое. Кушанье наше только что запеклось, но, впрочем, было еще сыро и притом без соли, однако голод не разбирает ничего, и мы кое-как напитались. День и наступившую ночь провели в недостроенном доме католикоса. Наместник и монашествующие при побеге своем монастырские сокровища спрятали в потаенном месте внутрь стены, в которой отверстие сделано было в самом верху и закладывалось таким же камнем, как и прочие. Но попрятавши оные, по торопливости или по простоте оставили у того самого места лестницу, а сие и подало повод догадаться персиянам, что тут есть поклажа, которая и похищена ими без остатка. Можно, однако, думать, что если бы монашествующие не оставили своего поста, тогда персияне, может быть, не прикоснулись бы ни к чему, так как они исстари к святым местам всегда имеют уважение.

На другой день решились мы идти в Тифлис чрез Гартискар, несмотря на всю опасность сего места, где и в мирное время всегда водились разбойники. Дорога сия от Цхета до Тифлиса идет подле самой реки Кур под каменным и гористым ее берегом узенькою тропинкою, так что не более двух человек могут идти рядом. По дороге вздумал я отстать от моих товарищей, с тем чтобы дождаться разбойников, которые для своей пользы, конечно, не допустят меня умереть с голода, отвезут к себе и продадут какому-нибудь армянину, а как я человек грамотный, то надеялся, что и везде мне будет хорошо. Между трупами убитых я сидел целый день — наступила ночь, а потом утро; но, как нарочно, не наехал на меня никто. — Между тем пред полуднем увидел я толпу людей, бегущих от стороны Тифлиса. Они спросили меня, что я тут делаю. — «Хочу идти в Тифлис», — отвечал я. Но они советовали мне следовать с ними в Душет и Ананур, куда укрылись тифлисские жители, говоря, что они сами хотели посмотреть жилища свои и полюбопытствовать, что в Тифлисе делается; но узнали, что шах опять воротился и приближается к сему месту. Я отказался от их предложения потому, что от них не достал бы ни куска хлеба; в Тифлисе же надеялся я найти в садах какие-нибудь фрукты и находил для себя гораздо полезнее попасться в руки разбойников или персиян, нежели следовать за ними. Перешед дорогу сию почти все по трупам и пришед в Тифлис чрез Тапитагские ворота, я еще более ужаснулся, увидев даже женщин и младенцев, посеченных мечом неприятеля повсеместно, не говоря уже о мужчинах, коих в одной башне нашел я на глазомер около тысячи трупов. Шах по выходе из Тифлиса в обратный путь не дошел еще до Ганджи и был от Тифлиса не далее трех суток ходу, как я пришел в оный. Бродя по городу, даже до Ганджинских ворот, я не встретился ни с одним живым человеком, кроме некоторых измученных стариков, коих неприятели, допрашивая, где есть у них богатства или деньги, делали над ними различные тиранства. Город почти весь был выжжен — и еще дымился, а воздух от гниющих убитых тел, по жаркому времени, совершенно несносен и даже заразителен. Сие ужасное позорище остановило меня. Я не имел ни сил, ни духу пройти за город, за Ганджинские ворота на Сейдабатскую дорогу в Керцанис, где думал я найти плодов и посмотреть место сражения, и принужден был в тот же день выйти из него на прежнюю дорогу, где по крайней мере мог я отыскать себе в пищу хотя траву. Но только что выбрался из города, то от бессилия принужден был остановиться и провести остальную часть дня и ночь под открытым небом. Наутро следующего дня, идучи обратно в Цхету, питался травою, ягодами, какие только попадались, и с великим трудом дошел туда в продолжение дня. У меня иссохла вся внутренность, и едва можно слышать мой голос. В Цхете нашел я несколько бродящих беглецов тифлисских жителей, и на другой день пошел с ними в Душет. В продолжение сей дороги питался я также травою, кореньями и ягодами. Попутчики мои были совершенные звери; они ненавидели меня как персидского подданного и даже, сколько я мог заметить, покушались меня убить. Переночевав в Душете, пред вечером другого дня, дошел я один до селения Ананур, которое стоит на самом берегу Арака. Мне тем труднее было проходить сии места, что и армяне не знали армянского языка; а говорили по-грузински, и я везде подвергался от них опасности по одному только тому, что платье на мне было персидского покроя.-Даже самое бедствие не смягчило сердец их.

В Анануре армянских домов было до пятнадцати и одна весьма малая церковь, в которой вместиться могло едва 50 человек. Я лишился почти всех сил; но крайность заставила сделать последнее их напряжение, чтоб взойти в церковь, которая была не заперта ничем, кроме одной решетки, служившей вместо дверей. Сколько мог, очищал пыль, поставил на свои места некоторые церковные вещи и молился богу сколько от истинного сокрушения сердца, столько, признаться, и для того, чтоб дать себя заметить тамошним людям, имея нужду достать себе кусок хлеба. За мною взошли двое из армян; но из них только один мог говорить по-армянски, да и то весьма худо. Он расспрашивал меня, откуда я, знаю ли грамоте и где учился. Удовлетворяя вопросам его, я, в конечном бессилии моем, торопился высказать ему важнейшее, что я знаю очень хорошо читать, писать и весь церковный обряд и служение. После сего он спросил еще, хочу ли быть у них священником, так как священника у них не было. Я объявил им, что согласен на все, что только им угодно, не имея более сил говорить: все члены мои дрожали от слабости, и я едва держался на ногах. Сии два армянина были родные братья и оба женаты. Они привели меня к себе в дом и придумывали, чем бы меня накормить: ибо знали уже, что я из тринадцати суток пять ел только орехи, а восемь суток одну траву. И так решились сделать самую жидкую саламату. Но за всем тем, что она довольно была уже простывши, я только что проглотил две ложки, то кожа в роту вся слезла; вдруг лишился я последних сил и памяти и в положении почти бесчувственном пробыл до самого утра следующего дня. От хозяев моих узнали обо мне и все тамошние армяне; они приходили меня смотреть, ласкали меня и говорили про себя, что нашли клад. Мать новых хозяев моих особенно меня полюбила и старалась кормить меня как можно лучше, так что в продолжение нескольких дней я довольно поправился. Здесь узнали мы от выходцев, что шах удаляется в Персию и выступил уже из Ганджи. По сему известию укрывавшиеся в лесах за Душетом и Анануром жители Тифлиса и других мест стали выходить в селения. При сих случаях я был зрителем столь плачевных сцен, что даже забывал собственное бедствие. Престарелые и малолетние обоего пола и всех состояний, стекшиеся в Ананур во множестве, проводя день и ночь под открытым небом в ненастливую погоду, не имея ни одежды, ни пропитания, оплакивали свою участь и жребий их семейств и родственников. Отец потерял сына, сын не знал, что последовало с его отцом; матери лишились дочерей, а дочери матерей, мужья жен, а жены мужей, и со всех сторон воплями наполняли воздух.

Узнав, что царь Ираклий находится тут же в Анануре, я решился непременно его найти. Для сего пошел одним утром к тамошнему грузинскому старинному монастырю как к единственному месту, в котором наверное мог встретиться с царем. Монастырь сей был очень невелик и почти весь уже развалился. Ходя около сего места, под сводом одной разрушенной кельи, бывшей в углу монастырской стены, увидел я человека, сидящего лицом к стене и закрытого простым овчинным тулупом; а вблизи его стоял другой человек, довольно старый. Я спросил его: «Кто такой сидит в углу?» Он отвечал мне по-армянски пространно и с глубоким вздохом: «Сей, которого ты видишь, был некогда в великой славе и имя его уважалось по всей Азии, еще от дней Тахмас-Кулы-хана. Он был лучший правитель народа своего. Как отец старался о благоденствии его и умел сохранять целость царства своего до сего времени чрез целые сорок лет, но старость, лишившая его сил, положила всему преграду и конец.-Чтоб отвратить раздоры и междоусобия в семействе своем, по смерти его последовать могущие, он думал сделать последнее добро народу своему и для лучшего управления разделил царство по частям.-Но несчастный царь Ираклий ошибся в своих надеждах.-Бывший евнухом Тахмас-Куль-хана, в то время как Ираклий носил звание военачальника Персии, пришел ныне победить немощную старость его. Как и собственные дети отказались помочь ему и спасти отечество, потому что их было много и всякий из них думал, что он будет стараться не для себя, а для другого. Он принужден был прибегнуть к царю Имеретии; но если ты был в Тифлисе, то, конечно, видел весь позор, какой представляли там войска его. Ираклий с горстию людей сражался со ста тысячами и лишился престола от того, что был оставлен без жалости детьми своими, и кому же на жертву? Евнуху-человеку, который прежде ему раболепствовал! Померкла долголетняя слава его; столица обращена в развалины и благоденствие народа его в погибель. Вот, под сею стеною видишь ты укрывающегося от всех людей славного царя Грузии, без помощи и покрытого только овчинною кожею. Царедворцы и все находившиеся при нем ближние его, природные подданные, коих он покоил и питал на лоне своем во всем изобилии, оставили его; ни один из них не последовал за владыкою своим, кроме меня, самого последнего армянина. Я прислуживал у повара его и питался от подающих крупиц. Я один только не забыл, что и сии крупицы принадлежали царю; один я не бросил сего несчастного царя; охраняю его, прошу милостыню или иным образом достаю кусок хлеба и приношу ему». Сей добрый старик, рассказывая мне приключение царя, горестно плакал об участи его, как верный преданный раб.-С благоговейным уважением я посмотрел на Ираклия, желал повергнуться к стопам его и облобызать их, но не смел сего сделать, и армянин, конечно бы, до того меня не допустил, дабы не открыть Ираклию, что он узнан-узнан в столь униженном, а более бедственном состоянии. Невольным образом вспомнил я историю матери моей,-церкви и монастыри на Аракатской горе;-содрогнулся в душе моей-и сам себе сказал: «Сильные и крепкие земли! вот ваша слава!-Плоды дел ваших!-Вся мудрость ваша, слабые сосуды скудельничьи!- Смотрите,-ужаснитесь и научитесь! Одне судьбы божии сильны и непреложны; одне надеющиеся на господа и ходящие в путех его, не имут погибнуть вовеки!» С сими размышлениями и с сердцем, полным сокрушения и скорби, пошел я к своему дому, проливая о участи несчастного царя обильные слезы.

От усугубившегося стечения народа из Теулета и от Степан Цминда (св. Стефания, старинный грузинский монастырь, стоящий впусте) я едва мог продраться, чтоб войти в дом. К удивлению, нашел я у моих хозяев того купца, который мне должен. Не входя со мною ни в какие изъяснения, он по прежнему праву послал меня в тот же день на дряхлой своей животине в Тифлис, чтоб, отыскав его дом, осмотреть погреб, куда жена его спрятала свое имение; а потом пройти в Карцанис, в сад его и привести оттуда вина, которое пред нашествием шаха только что было сделано и осталось в своем месте неубранным. В Анануре пробыл я в сей раз 8 дней. Вместо того чтоб придти в Тифлис в одни сутки, я должен был пробыть на дороге трои сутки, ибо лошадь едва переступала. Пришед в Тифлис, нашел я дом купца в развалинах и погреб разрытым, в котором вместо имения лежали двое убитых людей; равным образом и в саду не нашел я ничего, ибо вино еще скорее могло быть найдено. Так как весь почти город обращен был в развалины и выжжен, посему то место, где был дом купца, я мог найти только по приметам, что близко его находилась известная мне церковь. Как в самом Тифлисе, так и за городом запах от мертвых тел еще более усугубился и совершенно сделался заразительным. В Карцанисе встретил я жителей Газах-Барчалу, грузинских подданных, которые с семействами своими возвращались на прежние жилища. Один из них признал купцову лошадь своею, которая у него была украдена назад месяца четыре, что подтвердили из тех семейств несколько человек. Меня хотели связать и отвести в свое место, чтобы там наказать как вора, и я едва мог уверить их в моей невинности, объяснив, от кого и зачем был послан в город. Освободившись от газахцев, я рад был, что избавился от негодной лошади, за которую принял столько тиранских побоев, и пошел в сады набрать плодов, чтоб утолить свой голод, ибо, идучи из Ананура, не было со мною ничего; я питался на дороге опять травою, и, привыкши уже к голоду, три дня были мне не так чувствительны. Для отдохновения своего нашел я близ Ганджинских ворот, у площади Турке-Майдан, подле церкви один дом, который не был ни сожжен, ни разрушен. Я думал остаться в сем доме до другого дня; но, взойдя в оный, увидел нагого человека, поверженного на земле и едва дышащего; подхожу к нему и узнаю того самого, которого я приглашал удалиться из Тифлиса заблаговременно. Он был ранен и с нуждою мог проговорить, что уже несколько дней ничего не ел. Я дал ему плодов и советовал, чтобы он дошел до садов; но сей смешной человек сказал мне, что он боится разбойников, как будто бы было еще что отнять у него и будто бы может последовать с ним худшее, нежели в каком положении он находился. Я заметил ему, что страх его столько же пустой и глупый, как и та надежда, которую он имел, что шах будет побежден, и не хотел верить очевидному событию. Он отчасти рассказал мне о жестокости и неистовствах персиян, какие оказывали они в Тифлисе даже над младенцами и малолетними детьми, которых, держа за ноги, разрубали пополам с одного раза, для того чтоб пробовать, хороши ли их сабли, и, наконец, что всему бедствию будто бы была причиною супруга Ираклия, ибо в то время, говорил он, как царь с храбрыми своими войсками сражался в Карцанисе, жители тифлисские хотели укрепиться в городе и сделать все нужное к своей защите; но видя, что царица, оставя город и супруга, бежала в горы, то народ, потерявши присутствие духа, перестал думать об обороне и разбежался почти весь. Оставя сего раненого, я для лучшей безопасности придумал сыскать такой дом, где были бы воры, отыскивавшие по ночам пожитки в пустых домах. Таковые люди были из тамошних же бедных жителей, которые знали все богатые дома, и от такого промысла они сделались богатыми, а богатые бедными. Я нашел другой целый дом, также подле самой церкви, принадлежащий одному именитому человеку Саркису-аге, который и оную церковь выстроил вместе с домом.-На дворе встретился я с престарелою женщиною, которая лишилась своего семейства и прислуживала в сем доме тем людям, коих я искал. По своему несчастию она сжалилась над моим и приняла под свое покровительство. Я прожил в сем доме четверо суток без всякой опасности, и тем под вернейшею защитою от воров и разбойников, что мои защитники были сами того же ремесла. Ходя по улицам и по раскопанным домам, я собирал валяющиеся книги и приносил для сохранения к старухе; а для пропитания ходил в местечко Вера на мельницы; собирал там мучную пыль, а по домам в конюшнях ячмень, из которого старуха делала для меня хлеб. На одной из посещаемых мною мельниц случай привел меня найти еще одного несчастного из моих знакомых. В караване нашем, пришедшем в Тифлис из Тавреза, был один купец, имевший от роду около семидесяти лет. Женясь в Тифлисе, жил с женою по тамошнему обыкновению не более месяца и, будучи недоволен умеренным состоянием, отправился шататься по разным странам; был даже в Египте и всюду искал набогатиться. Возвратясь в Тифлис, с лишком чрез сорок лет, отыскал свою жену, которую оставил молодою, а нашел старухою. Она столько была справедлива к самой себе, что при первом шаге отреклась от него, выгнала от себя с бесчестием и не пожелала от него ни богатства, ни устаревшей его любви. Труды его, почти полвека продолжавшиеся, кончились тем, что он лишился всего и измученный, покрытый ранами, найден мною брошенным на мельнице. Он еще был жив и, узнав меня, просил доставить ему какой-нибудь пищи. Но я не мог подать ему никакой помощи, и думаю, что он в тот же день умер. Я нужным считаю здесь упомянуть, что в Грузии и в других тамошних местах, к несчастию, весьма многие так делают, что, проживя с молодою женою недели две, бросают ее и идут на чужую сторону искать неизвестного, оставляя несчастную жену без всякой жалости влачить самую тягостную жизнь.

На четвертый день пребывания моего в Тифлисе в сообществе воров покровительница моя послала меня с кувшином за водою. Возвращаясь с реки, увидел я толпу людей, бегущих за Тапитагские ворота, которые, думал я, были из числа тех же, кои занимались в городе обыскиванием домов. Я спрашивал их о причине сего бегства и едва мог добиться, что будто бы шах опять возвратился и вступил в Соганлуг. Я очень был уверен, что это была выдумка некоторых из них, чтоб больше еще выиграть времени для обшаривания домов несчастных жителей, и потому, несмотря на мнимый страх, шел спокойно к своему месту. Но пришед в дом, не нашел уже в нем никого. Мне ничего не оставалось делать, как идти опять в Ананур. В убежище моих покровителей нашел я один небольшой мешок, в который набрал плодов, называемых у нас сергевил, а по-тифлисски комши (плод, подобный большой груше), с тем чтоб отнести моим хозяевам в подарок. Я пошел прежнею дорогою и ночевал над рекою на одном высоком холме. Потом имел ночлег в Цхете, в монастыре, где тогда было много проходящих людей разного звания. Я положил мешок мой с плодами под голову; но, проснувшись, к великому прискорбию, не нашел ни мешка, ни плодов и тужил о сей потере как о каком-нибудь важном сокровище, потому что из усердия к добрым моим хозяевам принимал труд в жаркое время тащить довольно тягостную для меня ношу, желая хотя чрез сию малость оказать им мою признательность. Пришед в Ананур, я встречен был купцом и его женою, ожидавшими меня с нетерпением. Я пересказал им все, что нашел в бывшем его доме и каким образом отняли у меня газахцы его лошадь. Но сей бездельник ругал меня и ударил несколько раз по щекам за то, для чего не взял я палан (род седла, которое по крайней мере было весом пуд), и как будто я был в силах сделать что-нибудь противу нескольких сот человек.

Хозяева мои и другие говорили мне, для чего я позволяю ему поступать с собою столь обидным и наглым образом, и советовали заплатить словом за слово и наплевать ему в глаза. Но я все надеялся, что могу с ним добраться до России и для того решился терпеть все, держа в уме своем, чтоб от него не отстать, обмануть надежду ананурцев, что буду у них священником, и потому с притворным смирением отозвался на слова их, что по закону божественному должно все сносить с терпением.-В сие время нашел я в Анануре людей весьма уже немного, ибо в мое отсутствие все почти стали удаляться в Кахетию как такое место, где без нужды могли найти для себя продовольствие.-

На другой или на третий день, как пришел я в Ананур, проезжала чрез сие место из Степанцминда в Кахетию светлейшая супруга Ираклия Дарижан. Здесь народ, остановя ее, укорял в один голос своим бедствием и, забывши должное к особе ее уважение, можно сказать, остервенился до того, что кроме неистовых и дерзновеннейших выражении даже и самая жизнь ее подвержена была опасности.

После сего, не более как дня чрез четыре, грузинские мошенники пропустили слух с тем же намерением, какое объяснил я выше, будто шах опять вступил в Тифлис. По общей тревоге находившиеся в Анануре шесть семейств зажиточных армян, в том числе и мои хозяева, решились, пока не настанет спокойствие, удалиться в горы к теулетским жителям, в деревню Чоху, от Ананура на день ходу. Купец с своим семейством также последовал вместе с ними. Мы остановились в Чохе, в доме старшины, по прозванию Шаро.- Всех домов в Чохе было тогда только три. Теулетцы, грузинские подданные, и хотя исповедуют христианскую веру, но совершенно дикий народ. Ананур, Душед и другие небольшие селения в горах по обе стороны Арака и, словом, все то место, которое называется Хевсур, по разделу Ираклия находилось во владении царевича Вахтанга. Теулетские деревни заключают в себе не более как от двух до пяти домов, а в ином месте по одному; в домах окон и труб нет;-свет входит только в двери, и потому в избах так темно, что во весь день курятся у них лучины или бересты. На домах по две кровли, из коих нижние так крепко строятся, что на них по тамошнему обыкновению молотят хлеб лошадью, а верхние охраняют от дождя. Хлебы делают пополам из ячменной и бобовой муки, или какая когда случится. Пекут их в больших глиняных сосудах с краями наподобие тарелок таким образом, что, поставя их одну к другой внутреннею стороною соединенно верхними концами, раскладывают под ними огонь; и когда тарелки раскалятся, то, положив в них приготовленное тесто, засыпают довольно толсто горячею золою. Хлеб сей называется по-тамошнему кеци. Если же когда достают мясо, то не прежде варят его в пищу, как сделается от него уже запах, или, просто сказать, когда протухнет. Живут вообще неопрятно, ибо в одной избе держат с собою и скот, какой только у них есть, и даже без перегородки, а только привязывают к стене. По общей нужде я, конечно, был бы голоден; но для избежания сего я прислуживал каждому семейству, в чем кому была надобность, и буде не в том, так в другом месте доставал себе пищу. Однако и за тем не всегда случалось быть совершенно сытым. В деревне Чохе находилась небольшая церковь, но без священника. В ней почти ничего не было, кроме одной занавесы у олтаря, из старой холстины; вокруг церкви росли дикие грушевые деревья, с которых никто не смел собирать плодов как с принадлежащих церкви и потому священных и неприкосновенных. Мне также о сем было сказано под опасением в противном случае быть убитым. Однако, несмотря на сие запрещение, в первые сутки по приходе в Чоху, когда я еще не ознакомился с помянутыми семействами, будучи довольно голоден, осмелился в ночное время попользоваться сими плодами. Но кроме того что они по холодному времени были замерзши, нашел их и недозрелыми, от чего набил самую сильную оскомину, так что после сего никак не мог есть хлеба и опасался по сему быть признанным в похищении священных плодов.-Однако я нашел средство вылечить свои зубы жеваньем воскового огарка, который один только и был найден мною в церкви. После сего ходил я почти каждый вечер к одному переселившемуся из турецких владений пожилому тифлисскому обывателю Голоенцу Багдасару, стоявшему в другой избе, читать для него вечерние молитвы и службу. Он и жена его весьма меня полюбили, довольно доказали, что были люди добрые, и я не имел уже большой нужды в пропитании. Хозяева мои также по возможности меня не оставляли, исключая купца, от которого я ничего не видал, кроме оскорблений и обид. Сей злой человек и здесь был причиною одного со мною случившегося приключения, которое было и болезненно, и столько же смешно. Он послал меня однажды в другую деревню, стоявшую за первым от Чохи возвышением, купить для лошади его мякины, научив меня спрашивать по-грузински таким образом: «бзе-арагак гасас-гидели», что значит из словав слово «мякина есть ли продажная».-Идучи дорогою, я беспрестанно твердил сии слова, чтоб не забыть; но, пришед в деревню и осматривая, в какой дом войти, выбрал тот, который был побольше других; но между тем, кроме «бзе», прочие слова позабыл.- Взошедв избу, полную дыма, по темноте не мог ничего видеть и обходил осторожно около скотины к курившемуся огню. Тут, увидев женщину, приготовляющую хлебы, сказал ей только «бзе»; она, взглянув на меня, перекрестилась и, выговорив по-своему имя Иисус Христа, с торопливостию вышла вон. Я, не заключая из сего ничего худого, думал еще, что женщина сия столько добра, что пошла принести мякины, не сказав даже, сколько будет стоить мешок, который для сего был со мною. Но вместо мякины чрез несколько минут входит в избу целая толпа народа с палками и кто с чем, каждый держа в одной руке зажженные или лучину, или бересто. Подходя ко мне тихо, все крестились, говоря также имя Иисус Христа.-Я не имел времени размышлять о том, что бы значило сие явление, как они вдруг всена меня бросились, сшибли с ног, щипали на мне волосы, сожгли от худого моего кафтана целую полу, прочее разодрали и едва не удушили. Я также кричал им и по-турецки, и по-персидски, что я христианин, но они, ничему не внимая, вытащили меня из избы и, покапринесли веревку, человек десять держали меня кто за руки, кто за платье, другие за волосы, а один схватил меня за нижнюю губу. Потом, надев мне на шею петлю, держали веревку с концов, а я находился посредине, и таким образом повели меня в ту деревню, гдемы стояли, к помянутому старшине Шаро и, провожая сзади палочными ударами, едва меня не задавили. Я был при нападении и измят, и обожжен во многих местах так, что большая часть волос сгорели и даже брови были все опалены. Я ничего не понимал из сего явления и терпел чрезвычайную боль от обжоги и прочего. Но только что взвели меня на гору, то от нас, к счастию, тотчас увидели торжественное мое шествие. Старшина первый побежал навстречу и едва мог уговорить дикарей, чтоб меня освободили. -Причина такому поступку, как мне объяснили, была та, что как женщина, так и прочие жители никогда не видали там человека в одежде ериванского покроя; а притом первая, будучи испугана нечаянным моим появлением, прямо сочла меня за домового и уверила в том и прочих. Волосы щипали на мне для того, что, как они верят, если не взять от домового волос, то он вовсе скроется; а когда кто их достанет, то домовой после того будет у того прислуживать в доме невидимо. От сего приключения был я болен около двух недель; хозяева мои и Багдасар с женою прилагали обо мне попечение и лечили обжогу мою, обмазывая маслом и гусиным салом.

Галоен Багдасар, примечая все злые поступки со мною купца и видя бедственное мое положение и всегдашнюю горесть, наконец, по выздоровлении моем позвал к себе, спросил меня, чтоб я пересказал ему о себе подробно, откуда и как я попался к тому купцу.-Я рассказал ему все со мною приключения, какие только могли заслужить его уважение. Он столько был оными тронут, что обнял меня со слезами и утешал надеждою на милость и помощь божию.-Узнав же, что я поручен купцу не для того, чтоб быть безгласным его рабом, но что он обязался доставить меня в Россию и взял за то тридцать рублей, то, обещав отправить меня в Кизляр вместе с своим сыном, тот же час пошел со мною в нашу квартиру и, объяснившись с купцом о том, что он в рассуждении меня обязан был сделать, объявил ему, что доставление меня в Россию берет он на себя и требовал от него, чтоб возвратил мне взятые им в Вагаршапате 30 рублей. Бессовестный купец, не имея, чемсо мною расплатиться, отговаривался тем, что он взялся доставить меня в Россию тогда, когда поедет сам, почему и должен я дожидаться того времени. На сие Багдасар, называя его плутом и укоряя бесчеловечными со мною поступками, предсказал ему, что он, потерявши уже свое имение, потеряет и еще, что впредь иметь будет, за обиды, причиняемые бедному сироте. Потом, отобрав от него церковные мои книги и чернилицу Сагака, советовал мне оставить мое требование и отдать все на суд божий.-Багдасар имел двух сыновей; старшего оставлял при себе, а младшего отправлял в Кизляр с тем, чтоб он там, определившись к какому-нибудь достаточному купцу, занимался торговыми делами, для чего назначал сделать и перевод некоторого небольшого капитала по прибытии его в Россию.-Он был прежде очень богат, но лишился большой части своего капитала так, как и многие другие богатые люди, по причине прежде бывших в Грузии в обыкновении притеснений, которые делались им единственно на тот конец, чтоб вымучить из них то, что они имеют. Меньшего сына своего, с которым я назначен был следовать, отправлял он с свойственником своим из кизлярских жителей, который по случаю нашествия шахова на Грузию приезжал нарочно, чтоб узнать о судьбе ближних своих родственников, живших в Тифлисе, но принужденбыл остановиться в Анануре. Мосес, как звали сего кизлярца, находился вместе с прочими в Чохе. Багдасар, переговоривши с ним о том, что нужно было употребить в дороге для меня и именно о издержках на зарплату провожатым, кои обыкновенно нанимаются от Степан-Цминда до Моздока, просил Мосеса убедительно иметь обо мне попечение, равное как и об его сыне; а вечером того дня он давал мне добрые советы и наставления и особенно, чтоб быть честным и добрым человеком, говоря, что я, как он надеется и предчувствует, не потеряю себя и буду со временем благополучен, что лучше сохраню и воспользуюся его советами, нежели как ожидает того от своего сына, и что он делает мне теперь добро сколько по любви ко мне, столько и для того, чтоб бог помиловал за то его сына. Между тем Мосес собирал в Анануре попутчиков, а я прощался с добрыми моими хозяевами, благодарил за неоставление меня и, извиняясь, что по таким опасностям не могу остаться у них, не имея в виду ничего верного и надежного, обещал навсегда сохранить в моей памятиих благодеяние. С нами набралось еще 9 человек из грузинских армян, которым надлежало возвратиться в Моздок и в Кизляр, и 1 декабря утром рано отправились мы к Степан-Цминду. Багдасар дал мне на дорогу старый шерстяной кафтан своего сына, напомнил свои советы и пожелал мне благополучия. В караване было всего 10 человек верхами; а я и другой еще армянин шли пешками. До Степан-Цминда, где живут одни только осетинцы, считающиеся грузинскими подданными, и часть черкесов, пришли мы в полдень другого дня. С отправления из деревни Чохи и по прибытии в Степан-Цминду в продолжение четырех, а всего в пятеры сутки я терпел великий голод, ибо денег у меня вовсе не было, на что бы мог купить себе хлеба, а у корованных своих попутчиков редко мог его выпрашивать, и то с величайшим трудом и укоризнами; сын же благодетеля моего не был ко мне таков, как отец его. Но по приходе во Владикавказск, к счастию моему, случилось в то время умереть одному осетинцу, для поминовения которого родственники его, следуя своему обычаю, дали на наш караван довольное количество мяса, хлеба и бузы (так называется у них напиток, довольно полный и сытный). На мою долю досталось кроме хлеба фунтов до восьми мяса, и я, поблагодарив бога за сего умершего, пожелал ему от всего сердца всех радостей и утех на том свете. Здесь пробыли мы двои сутки, пока наняли одного тамошнего башчи (голова) с его командою для препровождения каравана нашего до Моздока, за что берут они от 10 до 15 серебром с каждого человека. Один армянин из каравана нашего, видя, что потогдашнему времени одет я очень бедно, а притом и сапоги были у меня почти без подошв, сжалился надо мною и дал мне до Моздока войлочную епанчу, которые делаются собственно горскими народами из козлячьей шерсти, называемые здесь бурками.-Из Степан-Цминда в Владикавказск пришли с небольшим в сутки, где и ночевали; а из Владикавказска по распоряжению башчи надлежало для осторожности отправиться неприметно вечером и со всею поспешностию воспользоваться темнотою ночи так, чтобы к утру дойти до черкесского селения Ахелгабаха, ибо дорога на сем расстоянии есть самая опаснейшая от набегов горских хищников. При всей поспешности должно было ехать так, чтоб не сделать ни малейшего шума. На сем самом расстоянии в одну ночь я едва не лишился жизни в два раза. Чтоб неотстать от каравана, мы с армянином должны были бежать впереди пред верховыми. Согревшись под епанчею, я начинал выходить из сил, которые поддерживала необходимость и страх, чтоб не остаться одному в неизвестном месте и не попасться в руки горских разбойников или, что еще хуже, быть съеденным от какого-нибудь хищного зверя. Я покушался просить хозяина сей епанчи, чтоб взял ее от меня, но боялся, что когда она мне опять понадобится, то он более ее не даст; и так решился бежать, пока еще будут силы. Пар от лошадей и иней, садившийся на мою епанчу, покрыли ее почти всю льдяными сосульками, от чего она еще более сделалась мне тягостна, и, наконец, около полуночи, я совершенно выбился из сил и упал, будучи не в состоянии ни кричать, ни подняться с места. Таким образом я погиб бы тут же, но один из провожатых, приметя сие, возвратился ко мне и требовал, чтоб я что-нибудь ему дал, то он провезет меня на своей лошади на такое расстояние, как я могу отдохнуть. Я отдал ему бывшую у меня под шапкою фас (род маленькой скуфьи). Проехав с ним около версты, я должен был сойти и опять бежать пешком. Между тем, сидя на лошади, я прозяб и весь оледенел. Чтоб меньше чувствовать тягость и долготу дороги, я читал про себя молитвы и псалмы, приличные моему положению. Но дорога не сокращалась, а силы меня совсем оставляли.-Я решался уже и отстать, но тот же страх меня удерживал; собирал силы и бежал еще, надеясь, что, может быть, дорога кончится скоро, но конца все не было; я обливался горькими слезами и напоследок, прочитав молитву Ионы, говоренную им к богу во чреве китове, упал опять, лишившись всех сил, и просил себя уже одной только смерти. Никто из христиан, попутчиков моих, не догадался или, справедливее, не хотел по примеру осетинца-язычника помочь моей слабости, чтоб не допустить меня до такого, можно сказать, смертного изнеможения. Я вовсе не чувствовал, долго ли пролежал на месте, как привезли меня в Агель-Габах, как оттирали снегом и закутывали после того в войлоки, ибо я весь и почти совершенно замерз, а пальцы у ног почернели, как уголь. Я не прежде проснулся от мертвого моего сна как уже в полдень, и тогда только узнал о том, что со мною происходило. Сим спасением моим я обязан одним осетинцам и искренно помянул еще их покойника, ибо без его поминок я, конечно, погиб бы от одного холода. После сего приложили мне к ногам гусиного сала, которым я вылечился. Здесь кормили меня тамошним хлебом, род густой каши из обыкновенного пшена, называемой паста. 9 декабря вышли мы из Агел-Габаха, а 10-го остановились в лесу, близ речки Терека, против Моздока. При расплате с башчи и его командою в достальных деньгах вышли у путешественников наших затруднения, наконец недоставало только 80 копеек, которые обещались прислать чрез два часа из Моздока, но осетинцы им не поверили, и так, чтоб оставить им залог в тех 80 копеек, то и тут жребий пал на меня же. Вместо двух часов прошли двои сутки, но армяне денег не прислали; между тем провожатые, исправивши в городе свои нужды, 12-го числа утром спешили возвратиться в свои места, и столько быливеликодушны и честны против попутчиков моих, что еще понуждали меня достать деньги и в противном только случае грозили утащить с собою.-К счастию моему, когда я уже отчаявался, увидел идущего берегом человека в зеленой шинеле и по узкому исподнему платью догадался, что это должен быть европеец (по общему названию азиатцев-франк), и конечно россиянин. Я тотчас бросился к нему, упал в ноги и по-турецки просил оказать надо мною милосердие и выкупить от осетинцев. Так как осетинцы и черкесы часто приезжают вМоздок, то многие из них знают по-русски; почему один из провожатых, знавший несколько и по-турецки, перевел ему на сем языке мою просьбу, пересказал мое страдание на дороге, что я оставлен у них в закладе и что он, с своей стороны, смотря на мою тесноту и горесть, охотно бы отпустил меня, если бы это от него одного зависело. Россиянин тотчас переправился опять чрез реку, оставя свое дело, и доложил обо мне коменданту, а сей приказал немедленно отыскать кизлярца и принудил его меня выкупить. Все сие продолжалось не более как часа два.

Между тем как я находился в закладе, на третий день по прибытии к Тереку, т. е. 12-го числа, услыша по церквам необыкновенный звон впервые по выходе моем из Тифлиса до взятия его шахом, пришел в некоторое душевное восхищение, так что если бы по милости кизлярца и прочих бывших с ним армян последовало со мною в том месте еще какое-либо несчастное приключение, то я готов был хоть умереть. Но по милости русских я того же дня, т. е. 12 декабря 1795 года, вступил в Моздок. Пришед в город, мне надлежало отыскать Мосеса, по великодушию которого я остался было в неволе у осетинцев за восемьдесят копеек, но кроме которого я не имел никакого другого знакомого, к коему бы мог прибегнуть.-Отыскивая его, не приминул я спрашивать попадавшихся мне армян о причине бывшего в тот день большого звона; но едва мог добиться, что значит слово праздник и какой именно, ибо тамошние армяне все грузинские и совсем не знают коренного языка армянского. Напоследок узнал, что то был день рождения, как истолковали мне, государева сына. Несмотря на нужное мое положение, я был в великом восхищении и благословлял бога, что привел меня в землю христианскую, и еще в день праздника царского Мосеса отыскал я в моздокском гостином дворе, где пристал он с сыном Багдасара у одного знакомого ему тамошнего купца из армян же, который, как человек холостой, жил в лавке, в особо приделанных вовнутрь двора покоях. Мне отвели место в кухне, где и для Багдасарова сына приготовлена была хорошая постель. Вечером покормили меня весьма изрядно, а спать я лег на полу на рогоже; скоро, однако же, я должен был лишиться сего пристанища; неприлично говорить, какая именно была причина сему несчастию, однако же скажу только, что мне неизбежно надлежало быть свидетелем некоторого происшествия и, имея от оного большое отвращение, я так искусно проказничал, что купец по троекратной попытке принужден был отказаться на тот раз от выполнения своего желания и, проведя всю ночь без сна, в справедливом негодовании на нарушение мною прав гостеприимства еще часа за два до рассвета, разбудив своего мальчика, приказал достать огню и выгнать меня вон, примолвил, чтоб впредь и дух мой у него не пах. Понимаю всю важность моего преступления против азиатского обыкновения, коим я может быть обидел и сына моего благодетеля Багдасара. Не смея ни объясниться, ни просить помилования, я повиновался безмолвно бедственному на меня изречению. Вышед на улицу, просил я убедительно сказанного мальчика, чтоб по крайней мере он сжалился над моим положением и научил бы куда мне деваться; ибо стужа была превеликая, а я в одном был шерстяном кафтане и в сапогах без подошв.-Мальчик, жалуясь мне на своего хозяина, что он сам терпит от него много обид, весьма благоразумно и в коротких словах утешал меня переносить мое несчастие, а притом дал мне совет пойти к одной женщине, торгующей хлебами, рассказав, как ее найти и что женщина сия находилась в великой печали о своем сыне, уехавшем с одним купцом в Тифлис, которого, по известным там происшествиям, считала уже погибшим. Найдя ее дом, с рыданием объяснил ей, что я чужестранец с такой-то стороны и не имею пристанища и чтоб она для любви к сыну ее оказала надо мной материнское милосердие и дала бы мне теплое место. Женщина сия, будучи тронута напоминанием об ее сыне и видя, что я дрожал от стужи, тотчас велела своей девке отвести меня в тот покой, где она пекла хлебы. Дня чрез два, которые провел я совершенно спокойно, предложила она мне ходить по городу и продавать ее хлебы, на что я согласился охотно, несмотря на то что в морозы был почти босиком, только бы быть сыту. Она показала мне грош, по чему продавать каждый хлеб, и научила по-грузински кричать: «Цхели, цхели пури!» (теплые хлебы). Но торговля моя продолжалась только четыре дня. В одном месте я оставил в долг десять хлебов, по одному в день в продолжение продажи съедал, а может быть, еще несколько где-нибудь у меня и украли, то хозяйка, как я думаю, заметив, что приход с расходом неверен, объявила мне, чтоб я за оставленные мною в долгу хлебы 20 копеек взял себе и больше к ней не приходил, не сказав о причине сего изгнания ни слова. Я прибегнул опять к мальчику и, уведомя о моем несчастии, просил его помощи. По его старанию пристал я к одному сторожу гостиного двора, чтоб посредством его обзнакомиться с тамошними купцами и научиться, каким образом им прислуживать. Уговор между мною и сторожем состоял в том, чтоб я служил неделю собственно в его пользу на своем хлебе, а служба сия главнейше состояла в рубке дров и ношении воды. Между тем мальчик велел мне по вечерам, когда будет уже темно, приходить тихонько к нему, что он будет меня кормить и от холода прятать на ночь в медвежьи кожи, кои тогда случились быть в числе их товаров. Но рубя дрова с утра до вечера, по непривычке я не выдержал условленной недели и нашел себя не в силах продолжать таковой промысел. Ладоши мои все были истерты до крови, и я не мог более поднимать рук.-Усердный мальчик велел бросить сторожа, достал мне старые, но еще крепкие сапоги и советовал как-нибудь стараться купить тулуп, спрашивая, нет ли у меня чего продать. Кроме святцов, псалтыря и молитвенника, который читается у нас в церкви в продолжение литургии, ничего у меня не было.-Хотя книги сии как печатанные в первопрестольном монастыре могли почесться редкостию, потому что в Моздоке никто таковых не имел, как и в других местах у редких находятся; в Моздоке же особливо не было таких грамотеев, которые бы знали пользу и цену их и захотели бы купить настоящею или по крайней мере не совсем обширною для меня ценою. Более не к кому было прибегнуть, крометамошнего армянского диакона.

Сначала я предложил ему одни только святцы, но бессовестный диакон вымучил от меня и другие книги, за которые в самом монастыре заплатил я без мала три рубля, а в Моздоке в тогдашнее время стоили они по крайней мере пятнадцать рублей серебром, но диакон дал мне за них худой овчинный тулуп, не стоивший более одного рубля.-Сколь ни было мне горестно расставаться с сими священными моими спутниками, но не было другого средства помочь крайности. Между тем мальчик продолжал меня кормить и весьма прилежно закутывал на ночь в меха, так что я, лежа в них, спал спокойно. Чрез несколько дней он уведомил меня, что кизлярец отправляется в свое место и советовал его просить, чтоб он взял меня с собою в Кизляр, где я могу лучше найти средства ко своему пропитанию. По сему совету, осмелился я войти к гостинодворцу и упрашивал Мосеса оказать мне последнее благодеяние, но он сначала от того отказывался с грубостию и ругательствами, говоря при том, что хозяин на меня жалуется и запретил приходить в его дом; но напоследок я убедил неотступными моими просьбами, а более представлением, что не отягощу его, ибо пойду пешком и никакой разницы ему не сделаю. Читатели мои, конечно, заметят, до какой степени иногда бывают люди жестоки! что ж касается до меня, то не знаю, во всех ли нациях таковые встречаются, кои бы с равным сему хладнокровием могли отказывать в необходимой помощи несчастному даже и тогда, когда оная не стоит им никакого труда, ни забот, ни же каких-либо издержек.

Добрый и великодушный мальчик простился со мною с искреннею чувствительностию и дал мне на дорогу хлеба и 20 копеек медных денег. Итак, 28 декабря оставил я Моздок и отправился в Кизляр пешком, а Мосес ехал в нагайской кибитке, называемой араба, и на половине дороги по человеколюбию своему бросил меня. Я дошел до Кизляра уже с нагайскими татарами, кои гораздо более оказали мне добродушия.-Это было 3 января 1796 года. В Кизляре прибегнуть было не к кому, и дело не обошлось без Мосеса, сколь ни был он тягостен или, прямее сказать, отвратителен для моей чувствительности как человек жестокосердный. Отыскав его дом, я предстал ему с возможным унижением и убедительно просил принять меня к себе в работники в его сады, около которых я несколько уже обращался. Он согласился на мою просьбу и представил о утверждении меня в звании работника своему отцу, который был еще жив. Но старик, достойный отец такого сына, как Мосес, бросив на меня презрительный и ненавистный взгляд, закричал: «Нет, ты у меня ненадобен!»-и ту ж минуту велел выгнать за ворота без всякой жалости, потому что я не грузинский армянин, а уроженец настоящей Армении, причем примолвил: «Поди к своему земляку попу, он, может, тебя возьмет». Слуга его, взяв меня за руку, потащил вон; вышед из покоев, я убедительно просил слугу рассказать мне подробно, как найти того попа и как его зовут. Слуга с торопливостию отвечал мне: «Посмотри с улицы на окна, они всегда заперты для того, чтоб бедные не могли просить милостыни, и я в 15 лет, как у него живу, не видал, чтоб он подал что-нибудь, да и нам хлеб дает весом. Тебя не принял для того, что дня три ты должен еще будешь учиться, и потому считает, что напрасно будешь у него есть хлеб. Я охотно бы тебе указал, где живет поп, но боюсь замешкать; зовут его Лукою; поди прямо по улице спроси кого-нибудь»,-и с сими словами побежал от меня опрометью.

Мне стоило изрядного труда отыскать священника Луку. Кого ни спрашиваю, слышу только в ответ с насмешкою, а особливо где случалось быть вместе двум или нескольким человекам: «А! это видно земляк ему»,-говоря при том по-персидски следующие слова «это для твоей чести будет», другие же прибавляли к сему «ступай дальше». Причина таковым насмешкам, как я узнал после, была следующая.

Один из родственников сего священника, живший у него в доме, за отлучкою работника рубил на дворе дрова и тогда, как, вышедшая из покоев попадья, говорила ему, что он наколол уже довольно, раскалывая последнее полено, по простоте своей, сказал ей: «Ну! пусть это для твоей чести будет».- К несчастию священника и его родственника, некоторые тут случившиеся, услышав выговоренные им слова, рассказали другим, а после все стали им дразнить обоих. Кизлярские армяне не любили Луку за то, что он был человек справедливый, строгий по своей должности и умнее прочих.-Наконец, с великим трудом отыскал я его дом, просил у него покровительства и помощи. Помянутый родственник его оказался мне коротко знакомым, ибо был из одного со мною селения и по бедности приехал к священнику просить по родству его помощи. Оба они приняли меня с радостию и усердием и расспрашивали о всех обстоятельствах по нашей стороны. Удовлетворив любопытству их, рассказал им о трудности, с какою отыскал дом и о насмешках армян. Причем, по простоте моей, не упустил спросить священника, что бы значили говоренные мне помянутые слова, не думая вовсе, что вопрос мой будет для него огорчителен и что мне надлежало прежде сыскать пищи для желудка, а не для неуместного любопытства моего. Священник и его родственник вдруг переменили вид свой и первый с печальным тоном сказал мне: «Поди, мой друг, в такую-то церковь и от меня скажи там сторожу, чтобы он принял тебя к себе, пока я переговорю с ним сам»,-и с сими словами ушел от меня в другую комнату, заперев за собою двери. Родственник его вышел еще прежде, и я остался один. Тогда уразумел я глупость мою, вспомнил наставление доброго моего учителя и пошел отыскивать церковного сторожа, проклиная от всего сердца кизлярских армян, и «это для твоей чести будет», которое, к несчастию моему, имело столь важное и сильное на попа влияние.-Я полагал, однако же, что сторож поручение священника примет с уважением, но сей грубиян, будучи весьма пьян, встретил меня с различными ругательствами, бранил также священника и кричал с азартностию: «Какое он имеет право приказывать мне принимать ксебе всякого нищего, какой только ему попадется».-И несмотря на убедительную мою просьбу дать мне место хотя только до утра, ибо наступал уже вечер,- продолжал: «У нас есть правление да староста, а он что за повелитель!»-и с сими словами вытолкал менявон. Я опять пришел к священнику и пересказал ему прием сторожа. Он принял на себя труд и сам пошел со мною к сторожу; но мы не нашли в нем, как говорится, ни гласу, ни послушания, сколько священник ни раскликал и не расталкивал его.-Он приказал мне остаться там до утра.-Я, будучи голоден и притом опасаясь, что сторож, проспясь, прибьет меня, не мог сомкнуть глаз во всю ночь. Однако он не прежде проснулся как поутру. Увидев меня, закричал: «А! ты здесь!»-Я тотчас со всею униженностию пересказал ему, что священник сам приходил со мною, но, не желая его разбудить, велел мне остаться до утра. Между тем народ стал собираться к заутрени. Я сколько ни усердно молился богу, но не преминул стараться также и о том, чтоб себя выказать, начиная про себя всякое следующее чтение и пение, также и евангелие наперед, ибо наизусть знал всю церковную службу со всеми переменами, когда какой бывает праздник. Я был замечен многими, но, кроме старосты, молодого и весьма доброго человека по имени Мелкон Зурабова, никто не принял во мне участия. После заутрени на вопросы его кто я и откуда?-валяясь у него в ногах и объяснив мое странствование и бедность, просил, чтоб до приискания случая позволил мне остаться в церкви. Он принял просьбу мою охотно, дал сторожу нужное приказание и прислал мне из дому хлеба, в котором я имел великую нужду и с лишком уже сутки ничего не ел.-Между тем сторож, пивший запоем весьма храбро, ушел совсем домой, а я по поручению старосты правил его должность. Но на другой день праздника рождества Христова, которое празднуется у нас 6 числа января, вместе с крещением, когда по обыкновенному церковному обряду священники пошли с крестом и святою водою по обывателям, то он не преминул явиться и воспользоваться частию доходов; видя таковую для себя невыгодность, я, отнесся об оной священнику Луке, просил его сыскать мне какое-нибудь место и чрез несколько дней определился по его старанию сторожем в гостиный двор, по десяти рублей на месяц.

Двор гостиный стоит на краю города, на площади.- В то время находилось в Кизляре много войск, шедших к Дербенту. Две ночи стражбы моей прошли благополучно; но на третию посетили нас гости; отперли шесть лавок; взяли что было им нужно, а прочее разбросали по площади. При сем происшествии я и другие два сторожа караулили только сами себя, кому где довелось спрятаться; сначала я хотел было кричать «харай!» (то же, что по-русски «караул!»), но рассудил за лучшее также спрятаться. А наутро, объяснившись с помянутым священником, отказался от моей должности без дальнейших притязаний со стороны купцов. После сего священник достал мне работу выбивать сорочинское пшено, которую исправлял я по разным обывателям, вырабатывая в день до рубля кроме того, что давалось еще от хозяина хлеб и вино.-По прошествии некоторого времени случилось мне работать у одного зажиточного человека и по просьбе сына его, который знал уже читать и писать, кое-что ему показывал и толковал; а особенно некоторые календарные значения. Казалось бы, усердие мое заслуживало от всякого благодарности, но хозяин, напротив того, по бедности и худой моей одежде обиделся оным так, что, осыпая меня всеми возможными ругательствами и называя поступок мой дерзостию, кричал между прочим: «Как ты мог осмелиться, такой нищий в разодранном рубище, учить сына такого человека, как я»,-а в заключение сего, дав мне несколько пощечин, вытолкал со двора. Сие приключение огорчило меня гораздо менее, чем удивительною показалась такая необычайная глупость оного человека.

Получа столь достаточное убеждение о необходимости иметь хорошее платье, я при удобном случае или, прямо сказать, под хмельную руку купил из выработанных денег у помянутого сторожа, с коим я по милости старосты продолжал жить при церкви, очень изрядный кафтан и шаровары менее нежели за два рубля.-В сие же время один из тамошних священников подарил мне хорошую плисовую шапку. Надев мои обновы, я был в немалом восхищении, а особливо когда тамошние обыватели, оказывавшие прежде ко мне величайшее презрение, увидя хорошее платье, вдруг начали меня хвалить, и как я сам слышал не один раз: «А! Это очень разумный человек-грамотный; он учился в Арарате, читает чрезвычайно скоро и твердо, все знает», и проч.- Познав чрез сие удивительное действие хорошего платья, я благодарил бога, что послал мне случай нажить несколько денег ивесьма дешево купить платье. Добрый староста очень был рад перемене понятия обо мне жителей и чрез несколько дней объявил мне, что они по посредству его, уважая мою ученость, желают определить меня к церкви помощником диакона, и спрашивал на сие моего согласия. Я охотно принял таковое предложение и благодарил усердно старосту. Но диакон, будучи мне непримиримым неприятелем, отозвался обществу, что если они определят меня, то он откажется от своей должности, почему обыватели и принуждены были отменить свое намерение. Причина неприязненному ко мне расположению диакона была следующая: он учил детей грамоте, но, как мне было известно, ничего им не объяснял и не толковал; почему я взял большое сомнение, что он и сам, может быть, ничего не смыслит, и за несколькопред тем временем, как староста сделал мне помянутое предложение, сойдясь с ним у сторожа, предложил ему один текст из священного писания и просил, чтоб он растолковал мне значение оного. Будучи приведен в изумление и не быв в состоянии мне отвечать, он догадался, что я его экзаменую, и столько раздражился моим вопросом, что вместо изъяснения оного, обругав меня совсем не по духовному, едва не прибил, хотел выгнать вон от сторожа и побежал к жившему подле церкви обывателю, называемому кривошею, Степану, с жалобою как на меня, так и на старосту, что держит меня при церкви. Кривошей, приняв сию жалобу с удовольствием и уважением, представил обществу много, по его мнению, весьма важных, но, впрочем, глупых причин, что мне при церкви жить вовсе не годится; почему староста принужденным нашел принять в рассуждении меня такие меры, чтоб я жил при церкви тайно и приходил туда вечером, дабы никто того не заметил, и о сем уговорился со сторожем.-Но несмотря на сие, когда я надел на себя хорошее свое платье, общество кизлярское превозносило меня похвалами, как выше сказано, и я сделался было поддиаконом, если бы несмысленный диакон тому не воспротивился. Между тем продолжал я по временам доставать себе несколько раз работу и без нужды пропитывался,-как наступило 14-е число февраля, когда у нас празднуют день сретения господня, то накануне того дня, когда надобно было идти в церковь к вечерне, старший сын одного известного в Кизляре человека просил меня, не могу ли я во время службы найти за старшим протопопом какой-нибудь ошибки во время служения, я охотно за сие взялся, и, когда протопоп стал читать евангелие, я, стоя близ того места, также читал про себя, но так, что многие, около меня находившиеся, могли слышать. Протопоп, будучи человек довольно уже пожилой, немного замешался от того, что чтение мое было ему слышно. Будучи тем несколько встревожен, оглянулся на обе стороны и, к большему еще замешательству, увидел, что и многие то заметили.-

Быв поступком моим обижен, по окончании евангелия приказал меня выгнать из церкви, что и было исполнено. Хотя я заслужил сие по всей справедливости, однако некоторые обыватели говорили ему, что я справедлив и что он напрасно так со мною поступил. После вечерни пошел я прямо к дому того человека, для которого подвергнулся изгнанию, и он принял меня с великою благодарностию и радостию, так что я сряду четыре дня праздновал у него в доме. Отец его, братья и сестры также меня полюбили. После сего я в случае нужды всегда приходил к ним, равным образом не оставлял меня и староста, и сие по крайней мере столько делало мне пользы, что я был всегда сыт и доволен.

Гордые меня после сего возненавидели совершенно; а другие священники, которые были посмирнее, напротив того, полюбили сугубо; часто со мною беседовали, толковали священное писание и всегда были довольны моими объяснениями.-29 февраля, ибо 796 год был високосный, случилось другое приключение, также насчет священников.- За вечернею на сие только число читается у нас из четь-минеи несколько листов родословной от Авраама до 12 колен.-Надобно читать весьма скоро и твердо, чтоб не продолжить много времени; но так читать, кроме меня, было некому. Староста предложил, чтоб сие чтение поручить мне, и я к общему удовольствию окончил весьма скоро. Священники, коих у нас при церкви в армянских селениях бывает от 3 до 6, также и диаконы сказали, что я в чтении будто бы пропустил целую половину. Старосте было весьма досадно и обидно. Он просил всех остановиться, чтоб заставить меня прочитать в другой раз и при сем смотреть, пропустил ли я что-нибудь или нет. Тотчас принесли другую четь-минею. По одной я читал, а по другой поверяли чтение мое трое. Чтоб отличиться, я постарался прочитать еще скорее, так что и поверяющие почти не успевали смотреть, и потом действительно уверились все, что я не пропустил ничего; а несправедливо притеснявшие меня священники принуждены были выслушать после сего много неприятных слов как от старосты, так и от прочих. После вечерни за сей мой подвиг староста прислал мне хороший хлеб, штоф виноградного вина и полтину денег.-Я и живший тут же при церкви старичок родом из Ганджи, бывший в Иерусалиме, тот вечер очень были довольны и веселы; опорожнив штоф досуха, при содействии виноградных паров мы заснули крепко. Но в самую полночь услышали чрезвычайный шум и стук на кровле и в дверях. Вскочив оба со страхом, старик начал меня ругать за то, что я, может быть, кому-нибудь похвастал, что у меня есть пятьдесят копеек и что пришли теперь нас грабить, а может быть, и убьют; я оправдывался тем, что никуда не выходил и сидел весь вечер с ним, а между тем гости одни уже спускались в трубу, а другие выломили дверь. Говоря со стариком, я уже помышлял о средствах к спасению, и, как скоро дверь затрещала, я притаился в углу и с помощью темноты вышел вон, бросился на колокольню и ударил в набат. Незваные гости принялись за старика, допрашивали о деньгах, но, не разумея языка друг друга, одни продолжали бить, а другой кричать.-По моему позыву тотчас сбежался народ, но старик был уже прибит так, что побои его нимало не походили на шутку и ясно показали всем, что обращение посетителей было слишком грубо, короче сказать, признаки жизни в старике означались только вздохами; а в прочем он был почти без памяти, ибо ему немного было и надобно.-Меня спрашивали: «Где горит?»,-а я, указываяна старика, отвечал им: «Вот в нем весь пожар»-и рассказал настоящую причину тревоги.-Кривошей первый обвинил меня и кричал, что я есть единственною причиною смятения и что староста обманул всех, сказав, я более уже при церкви не живу, и требовал, чтоб меня немедленно оттуда выгнать и отправить на съезжий двор.

Староста хотя и представлял обществу, что я ни в чем пред ними не виноват, но не более мог успеть своим предстательством, как только в том, чтоб не отсылали меня на съезжую, а пристанища при церкви я должен был лишиться. Он не мог другой оказать мне помощи, как только велел мне всегда приходить к нему, когда я буду иметь нужду в хлебе, да и то тихонько, и даже хотел в случае сделать мне месячное положение на пропитание. Принять же и держать меняу себя было бы дело для него опасное; ибо таковым поступком показал бы, что идет противу всего общества; а более бы озлобил тамошнее наше духовенство, которое составляло главных моих неприятелей.- «Они,-говорил староста,-исключая немногих, всегда стараются свои обиды отмстить втрое-вчетверо и сколько возможно и для того будут искать всех случаев сделать мне огорчение и зло, коль скоро я окажу тебе явное покровительство». Утром пошел я к священнику Луке и объявил ему мое горе. Он присоветовал мне наняться в работники к виноградным садам за обыкновенную тогда плату в 6 месяцев 50 рублей, с каковыми деньгами по зиме я могу сделать для своей пользы какой-нибудь оборот, и в тот же день отрекомендовал меня одному тамошнему жителю, заказанную плату, что происходило на первой неделе великого поста. Я тогда же переселился в сад, находившийся от города в 7 верстах. Но как мне, видно, суждено беспрестанно испытывать разные приключения, то и здесь я не избег их. Садовник при первом шаге спросил меня, умею ли я что делать и обходиться с садом; я отвечал, что в нашей стороне довольно знал хорошо садовое искусство, но что здесь на первый случай всякое дело надобно мне прежде рассмотреть. Злобная зависть обняла всю его душу, что хозяин положил мне такое жалованье, когда я должен еще учиться, и ругал меня без милосердия. Я упрашивал его не один раз с возможною убедительностию и даже со слезами, чтоб он мне показывал, но все осталось тщетным, и сей жестокий человек пребыл неумолимым. Я нарочно хаживал в другие сады и, сколько возможно было, старался замечать, что мне было нужно. А садовник между тем не давал мне ни же одной минуты спокойной и, не удовольствуясь ругательствами, часто и бивал; кормил худо, а при том ни одного куска не съедал я без слез. Однажды я решился уже сказать ему, что он и сам также много может быть терпел, будучи из пленных, что он не сам по себе все узнал, а тоже какой-нибудь добрый человек ему показывал и что, судя по себе и боясь бога, поступал бы равным образом и со мною. Но он вместо того, чтоб убедиться моими представлениями, счел слова мои дерзостию и прибил меня еще более прежнего, а потом оказывал сугубую ревность в притеснении, так что я почти и ночью не имел покоя. Мне было скучно и то, что шесть недель не был я в церкви, а напоследок потерялвсе мое терпение и, в вербную субботу услышав в городе благовест к вечерне, оставя сад, ушел в город. Прежде всего пришел в церковь, а после явился к священнику и объяснил мое положение. С искренним сожалением о моем претерпении он признался мне, что по тамошним несносным жалам, а особливо от комаров должно бы было мне сносить летнюю работу, и предложил мне определиться в военную службу и отправиться с российскими войсками в Персию, где в каком-нибудь случае я по известной ему верности моей и усердию могу быть употреблен с пользою, говоря, что главнокомандующий войсками граф В. А. Зубов- человек весьма милостивый и добродетельный и что он сам будет обо мне просить находящегося при нем волонтера и переводчика, а из армян майора С. ...- Предложение сие я принял с радостию, и добрый священник тот же час пошел к сказанному майору и ходатайствовал за меня сколько мог, г-н С...... дал священнику честное слово сделать меня счастливым, потому более, что люди, знающие тамошние места, язык и обычаи, как он говорил, действительно будут нужны.-Насказал притом ему весьма много о важности своего поста и о наградах, какие может он делать по заслугам каждого, которые будут находиться в его свите, что в его возможности состоит удостоивать их и к награждению чинами или по смерть пенсионами, кроме того, он может еще награждать их и из собственных доходов с крымских деревень (которых по поверке не оказалось) и что особенно мне, если я буду верен и усерден, по уважению к таковому обо мне ходатайству, положит он пенсиона по 1000 рублей в год и, словом, сделает со мною то, что все армяне удивятся; добрый священник по простоте своего сердца весьма скоро поверил сим обещаниям и, прибежав домой запыхавшись, со всею торопливостию и восторгом высказал мне будущее мое благополучие и в ту же минуту хотел меня отвести к Г. С. Сим неожидаемым известием я приведен был в восхищение, однако желал прежде рассчитаться с кизлярцем за полтора месяца моей работы в его саду, на что священник едва согласился, опасаясь, чтобы между тем другой не воспользовался моим счастием. Кизлярец, несмотря на то что я против воли оставил его сад, не уважая ни трудов, ни моего мучения, ни же моей нищеты, отказал в удовлетворении меня с грубостию, потому что я не выжил у него срочного времени. Священник не дал мне ничего с ним говорить и тащил скорее к С.-У него нашли мы многих из кизлярских армян, которые приходили к нему засвидетельствовать свое почтение. Он занимался в это время пересчитыванием ассигнаций своих и повторял сие несколько раз, может быть, для того,чтоб показать себя человеком, готовым рассыпать на всех свои благодеяния и щедроты или занятым важными расчетами. Потом, когда священник со всею униженностию представил ему меня, то он наперед спросил, сколько я хочу жалованья, и вдруг, за сим избавив меня от труда отвечать, сказал: «Ну, ты можешь надеяться получать по тысяче».-Это привело меня в такой восторг, что все члены мои трепетали от радости, и я обещал ему всевозможное усердие и верность к службе до последней капли крови.-Он спросил меня, знаюли я по-французски, или хотя по-немецки, или на другом каком европейском языке. Я, чтоб избавить его от дальнейшего труда, сказал ему, что я персидский уроженец и знаю только армянский, персидский и турецкий. Армяне спросили его: что он, конечно, знает все те языки, о которых меня спрашивал? «Да»,-отвечал он, и все только ахнули. После сего С. рассказывал нам всем, пред ним предстоящим, что он, в каких важных и известных делах был употребляем и какие воздаваемы была ему почести. Все верили его басням без малейшего сомнения и были приведены в удивление его знаменитостию, а особливо 2. Священник, откланявшись ему, поручил меня его покровительству и милостям и, с чистосердечным умилением благословив, пожелал мне счастия, и таким образом я остался у Г. С. Он принял к себе еще четырех армян. Один из них, как я после узнал, промотал все отцовское имение в Астрахани, другой был цирюльник Енок, не имевший почти вовсе никакого понятия о своей религии; третий был известный по Кизляру бездельник; а четвертый- великий ябедник и лжец, хотя все они были большие охотники наливаться вином, но первый из них превосходил в том прочих своих товарищей. С. назначил мне должность, чтоб следовать в походе вперед и по назначению квартермистра разбивать колмыцкую его кибитку, или палатку, а потом кормить лошадей. Для научения меня несколько раз велел он ее ставить, собирать и укладывать на арабу, а потом заставлять меня делать то же, чтоб научиться совершенно.-Из такого поручения, сколько ни поздравлял меня священник с моим благополучием, я не мог предвидеть оного, и со дня на день более стал сомневаться в том и, наконец, решился объясниться о сем с самим священником, заметив ему при том и о свойствах людей, составлявших свиту С. Но он успокаивал меня тем, что, может быть, Г. С. делает надо мною испытание, и потому уговаривал потерпеть и ожидать развязки.

Товарищи мои, будучи праздны, занимались в продолжение страстной недели только пьянством, а я, не имея времени отлучаться от квартиры, имел великую нужду даже в хлебе. Между тем Г. С. много и им насулил всякого счастия, и они рассказывали о том всем по Кизляру армянам, которые тем скорее всему тому верили, чем меньше имели сведения о правилах и способах человека сего.

Между тем главнокомандующий дал приказ войскам собраться в лагерь за рекою Тереком, куда и я по приказанию Г. С. отправился с палаткою его и там приготовил ее. Это было в светлое Христово воскресение. Мне не удалось даже сходить в церковь, и разговелся весьма худо. Во вторник войска выступили в поход далее по дороге, ведущей к Дербенту. На сем пути встретилось затруднение в переправе чрез реку Койсу.-Но за сии труды войска наши довольно повеселились в городе Тарху; откуда 1 мая пришли к Дербенту и расположились лагерем близ горы, лежащей противу Дербентской крепости,где находились две главные персидские башни, или батареи. Место сие весьма приятно и выгодно для лагеря, наконец расположились по высотам, где в старину было кладбище. По роздыхе главнокомандующий послал в город к Ших-Алихану объявить ему, чтоб оный сдал без кровопролития, в сходствие изданного манифеста, но хан не токмо не согласился на сдачу города, да еще сверх того более стал оный укреплять.-Кроме крепости, и за городом поделаны были укрепления, называемые по-персидски бурджама, что означает батареи.

Прежде всего надлежало взять приступом батареи, или бурджи. Я решился быть всегда близ сражений и хотел все видеть; для того, почасту оставляя лошадей Г. С. в поле с прочими, просил надсматривать за ними караульных казаков. Для безопасности я делал мои наблюдения из шанцов и находил чрезвычайное удовольствие смотреть на летающие из нашего лагеря бомбы как на явление новое и доселе мне неизвестное.-Прежде прибытия с войсками графа В. А. Зубова к Дербенту находился там за несколько месяцев казацкий генерал Савельев с небольшим корпусом.-Но как скоро прибыли многочисленнейшие войска, то находившиеся в Дербенте богатые армяне, домов до ста, видя, что российские прокламации не останутся тщетными и город рано или поздно будет взят, для спасения себя от бедствий тотчас сделали между собою тайный совет, чтоб пособить российским войскам, взять город без кровопролития, и для того, склонив одного отважного армянина, спустили его в ночное время за крепость по веревке с тем, чтоб он указал как крепостные места, кудабы с пользою можно было производить огонь, так и тот ключ, находившийся за крепостью, и снабжавший весь город водою, без которого, если отвести его в другую сторону, граждане не могут существовать иногда почти дня.- Сей армянин пришел в российский стан благополучно и, быв представлен к графу, объявил ему чрез переводчика причину своего посольства.

Текст воспроизведен по изданию: Артемий Араратский. Жизнь и приключения Артемия Араратского. М. Наука. 1980.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.