Сделать стартовой  |  Добавить в избранное  | Мобильная версия сайта |  RSS
 Обратная связь
DrevLit.Ru - ДревЛит - древние рукописи, манускрипты, документы и тексты
   
<<Вернуться назад

АРТЕМИЙ АРАРАТСКИЙ

ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРТЕМИЯ АРАРАРТСКОГО

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

За ужином Саркис пересказал мне о том, как товарищи мои уверили селение и мою мать о смерти моей, что мать моя сделала уже в память могилу и находится о потере меня в величайшем отчаянии. Между тем в продолжение ужина он и прочие соседи с искреннею радостию пили за здоровье мое вино и пошли от нас очень веселы. Как скоро остались мы с Саркисом одни, то он советовал мне, чтоб поутру как можно ранее поспешить домой и утешить мою мать, говоря, что иначе она от великой своей горести и отчаяния может скоро умереть. Вставши поутру весьма рано, пошел я наперед в церковь к заутрени помолиться богу и святому Месропу, который, как выше сказано, сочинил армянские и грузинские письмена и тем просветил обе сии нации; а потом перевел на наш язык по своему новому письму Библию и другие священные книги, церковное служение и весь обряд. Оба тамошние священника были уже в церкви и сидели один на правом, а другой на левом крилосе в безмолвии и иногда покашливая. Я полагал, что они кого-нибудь ожидают и для того не начинают заутрени, но вышло напротив. Прошло около трех часов, если не более, когда уже взошло солнце, как они, посидев таким образом, поодиночке вышли из церкви, не сказав один другому ни слова. Видя, что тем кончилась их заутреня, сошел я в погреб, где под олтарем погребен св. Месроп. Помолясь и отдав должное поклонение святому, возвратился к Саркису и, с удивлением пересказав ему виденное мною, спрашивал тому причину. Священники сии, отвечал Саркис, сбирая пошлины с живых и мертвых и сверх того десятины, по жадности стали недовольны сим обильным доходом и для умножения оного, в самом ли деле или притворно выдумав новый проект для своих доходов, ссорятся между собою на тот конец, чтобы обыватели, кто которого из них любит, приходили бы к ним просить о примирении между собою, и при сем случае всякий к любимому им священнику несет какой-нибудь подарок; и то, что они не служили теперь, по будням случается весьма часто; один заставляет другого, чтоб начинал службу, и таким образом перекоряясь, оставляют церковь без отправления божией службы. Теперь, по-видимому, они опять ожидают, чтоб шли к ним с подарками.-После сего разговора, простясь с Саркисом, отправился я в путь с одним попутчиком, шедшим в наше селение.

Дома деревни Ушакан построены все из ноздреватого камня, которым наполнены все тамошние холмы и горы, называемого чечот, что значит рябой. Он имеет двоякий цвет, красноватый и черный, легок, как морская пенка, и на воде не тонет, если нет в нем постороннего вросшего камня; в банях оскабливают им с ног нарастающую кожу. Деревня Ушакан с трех сторон укреплена стенами из того же камня, а четвертая сторона неприступна по натуре, ибо тут около 50 сажень и более чрезвычайная каменная крутизна, при подошве которой течет река Карпи, проходящая также и около нашего селения. Она не очень широка, имеет по большой части мелкие места и вообще нет большой глубины; вытекает, как и Амперт, из ключей Аракатской горы под находящимся там селением, Карпи называемым. Спускаясь прямо от деревни помянутою крутизною по проложенным тропинкам, посетил я имеющиеся в ней пещеры обитавших некогда там пустынников. Напоследок перешли реку по построенному покойным патриархом Симеоном каменному мосту. В сей реке находится та самая рыба, называемая Кармрахайт, которую в бытность мою в монастыре, как выше я сказал, прикладывали к больному моему пальцу. Перейдя мост, тотчас надобно всходить на каменистую гору посредственной высоты. Поднимаясь, приметил я почти повсюду разной величины камни, накладенные один на другой в роде маленьких пирамид. Спутник мой велел мне, чтоб я, взяв камень, положил также сверх одной кучи, и сам, сделав то же, указал мне в правой руке возвышенное на горе место, где хотел объяснить причину таковой накладки камней, делаемой всеми по сей горе проходящими. Взошед на показанное возвышение, привел он меня к пещере, выкладенной из камней и довольно просторной для одного человека. В боку сей пещеры показал он мне яму, которой глубина натуральная была еще вырыта, и я полагал ее аршин до 15. В сей яме видны были во множестве наваленные человеческие кости. Спутник мой дорогою рассказал, что пред тем лет более 150 жил в сей пещере под видом пустынника некто по имени Давыд, которого все называли Артар (т. е. истинный, или праведный, и под сим названием собственно разумеется такой человек, который должен быть непременно в раю). В то время около трех лет продолжался здесь самый ужасный голод, так что некоторые жители ели всяких животных. Давыд между тем удивлял всех образом своей жизни и каждый день ходил в монастырь к обедне, но наконец случилось, что от монастыря по обыкновению около святой недели послан был один из церковных служителей по селениям для собирания яиц. Когда он проходил мимо той пещеры, Давыд пригласил его к себе как прохожего для отдохновения. Дьячок только что взошел в пещеру, то пустынник, посадив его, неизвестно зачем вышел вон. Он же между тем, желая осмотреть пещеру, увидел сию яму, а в ней человеческие кости и потому взял на пустынника подозрение.-Но как избавиться от него, не находил никакого средства, то на оставленном им при выходе верхнем кафтане назади успел написать углем: «Спасите меня из ямы, он ест людей и меня съест.»-Пустынник выходил только для предосторожности посмотреть, нейдет ли кто вблизи от его пещеры, и, тотчас возвратясь назад, схватил бедного дьячка, связал ему руки и ноги и, завязав рот, опустил в яму. Время было еще утром рано так, что, по счастию дьячка, пустынник в тот же день пошел в монастырь к обедне. Он мог оставлять свою пещеру без всякого сомнения, потому что из уважения к нему по всей нашей земле никто не смел входить в нее без его приглашения; но как скоро в церкви заметили, что у него было написано на спине, то, прочитав надпись, в ту же минуту объявили монашествующим. Его задержали под караулом, а между тем послали несколько человек осмотреть пещеру. Посланные, вытащив из ямы несчастного дьячка, привели в монастырь, а притом донесли и о виденных человеческих костях. В продолжение голода весьма много людей пропало без вести, и догадывались, что они кем-либо были убиты в пищу. Теперь все подозрение упало на сего пустынника, и он при первом допросе признался, что найденные в его пещере кости были точно съеденных им людей, которых он к себе заманивал или в ночное время ловил таким образом, что наставливал по ближайшим и более непроходимым дорожкам камни, грудою один на другой, и когда прохожие, по темноте находя на сии камни, обрушивали их, то он, идя на стук от того производимый, примечал, сколько людей проходило, и если случался один, то он, приближаясь к нему по своему обыкновению для странноприимства, заводил его в свою пещеру; а в случае несогласия убивал тут же на месте. После такового допроса привязали его к лошадиному хвосту и размыкали, так что, как говорится у нас, остались одни уши. С тех пор и вошло в обыкновение, что всякий проходящий по сему месту ставит камень на камень. В продолжение сей повести стали мы подходить. уже к тому месту, где должно было спускаться с горы на Аракатскую степь. Немного не доходя до оного, на одном из тамошних каменистых холмов нашел я род маленького озерка, или некоторое количество воды, а около его целыми грудами разбитые каменные разные посуды. Товарищ мой сказал мне о сем то, что я понаслышке давно уже знал, и именно: по кончине св. Месропа владетельный князь ушаканский, откуда мы шли, Ваган Аматуни, будучи человек в то время весьма сильный, потребовал, чтоб Месроп как уроженец ушаканский принесен был для погребения тела его в тамошнюю церковь, где после и он сам погребен подле Месропа.-Духовные Эчмиацынского монастыря, несшие святое тело Месропа, для отдохновения своего и во множестве следовавшего за ними народа остановилися на сем месте, а по отдохновении, когда они стали продолжать свой путь, то вдруг сделался чрезвычайно сильный дождь, продолжавшийся только несколько минут, после чего дождевая вода соединилася вся на то место, где стояло тело Месропово. С тех пор болящие чесотками и другими наружными сыпями, принося с собою новые недержаные сосуды, окачиваются сею водою, потом разбивают сосуды и получают после того весьма скорое исцеление. Это есть действительная правда, но только не знаю я того, что показанная вода высыхает ли в летнее время и собирается ли от новых дождей, или стоит все одна и также неистощимою.

Попутчик мой шел весьма скоро, торопясь возвратиться в Ушакан в тот же день. По слабости моей от болезни я был уже не в силах поспешать за ним и опасался остаться один, ибо в осеннее время бывают у нас среди дня такие сильные туманы, что на расстоянии даже одной сажени нельзя видеть лица человека, и, чтоб в сие время не попасть какому-нибудь хищному зверю, из коих большею частию нападают тогда волки, я убедительно просил моего спутника идти тише; но он на просьбу мою не согласился и оставил меня одного.-Объятый страхом, шел я уже потихоньку, плакал или читал для ободрения себя молитвы. Сошед с горы и пройдя персидскую деревню Мулла-Дурсун (что значит для одного муллы), достиг наконец монастырской мельницы, Юс-Баша называемой, от которой до монастыря оставалось не более как час или часа полтора ходьбы. Я решился тут отдохнуть и узнать от мельника, нет ли у нас в селении или монастыре чего нового; но, взошед в нее, услышал я в низу мельницы голос стонающего человека. Я осмелился туда спуститься и нашел мельника, связанного и брошенного между колесами. Он был весь почти в крови и едва мог проговорить, чтоб я его развязал. У него были в гостях разбойники, которые, ограбив все пшено и муку, вдобавок избили его так, что едва оставили живого. При выходе от него просил он дать знать о его приключении в монастыре и в селении, в которое дошел я уже пред вечером. Ребятишки, увидевшие меня первые, тотчас начали кричать: «Мертвец! мертвец! Все сказали, что он утонул в реке, мать давно уже служила по нем панихиды и сделала могилу; он из воды, мертвец! мертвец!»-Такая встреча и приветствия при совершенном изнеможении моем привели меня в робость, и я едва мог дойти до своего дома, будучи беспрестанно провождаем криком глупых ребят.- Взойдя в дом, увидел я мою мать, сидящую в траурном положении по нашему обычаю и в глубочайшей задумчивости. Увидевши меня, она не верила своим глазам, встала и подходила ко мне в молчании; я тотчас проговорил: «Матушка, я жив!»-и бросился к ней на шею. Быв от стесненного дыхания не в состоянии ни слова промолвить, она прижала меня к груди своей и в безмолвном рыдании обливала меня своими слезами. Я также плакал-от радости, смешанной с горестию, в продолжение нескольких минут не мог сказать ни одного слова. Потом, успокоясь мало-помалу, я пересказал ей все бывшие со мною приключения с того времени, как послан был в работу. Она также рассказала мне, каким образом уведомили ее о моей смерти; какие делала по мне поминки, и напоследок, что еще претерпела во время отлучки моей от притеснений и ненависти наших злодеев.-Как уже совсем смерклось, пришел домой и старший мой брат.- Общая наша с ним радость также была велика.-Ему снова я пересказал о себе то, что говорил матери. Наконец, поужинав вместе кислого молока, которое составляло всю пищу моей матери, разошлись спать. На другой день и несколько дней сряду всем селением удивлялись о моем возвращении, и многие не верили тому, пока сами меня не увидели.-Между тем мы жили хотя скудно, но спокойно, так как по окончании полевых работ и в зимнее время занимаются все только собственными домашними работами и никуда не требуются. В продолжение зимы мать моя по совету со мною положила, чтоб женить старшего брата, на что и он согласился, тем более что успел уже скопить у себя несколько денег. Мы рассуждали, что с умножением родственников можем избавиться от притеснителей и состоять под защитою, и, для того чтобы войти в родство с достаточным домом или случайным, положили выбрать невесту не из самых молодых, но совершенных лет. И так сделали сватовство и вскоре сыграли свадьбу. Жена братнина принесла ему в приданое половину того, что он по обыкновению должен был дать ее родителям. Расход свадебный несколько был наверстан тем, что всякий гость, пирующий на свадьбе, дает для жениха несколько денег, коих и собралось у брата рублей до осмьнадцати.

По обычаю нашему вышедшая в замужество не может говорить в доме ни с кем, кроме своего мужа и девушек.-Она объясняется одними только знаками и тотчас отворачивается, когда на нее мужчина или женщина смотрит; садится за стол с одним только мужем и не бывает за общим. Случается, что такое тиранское правило продолжается даже и после рождения молодою замужнею женщиною 3 и 4 детей и иногда до десяти лет житья своего с мужем. В исходе четвертого месяца после братниной женитьбы мне крайне наскучили немые разговоры невестки. Я сожалел и об ней, что такое обращение должно быть для нее очень и скучно, и затруднительно. Поговоря о сем с матерью, я с согласия ее предложил брату, чтоб он позволил своей жене говорить с нами языком, а не руками и ногами; а притом изъявил ему мое усердие учить ее грамоте. Итак, несмотря на жестокий и глупый наш обычай и на то, что в селении будут над нами смеяться и задирать, так как утаить сего было бы не можно, невестка обращалась с нами как должно. Вскоре после сего, по просьбе моего брата, около июня месяца, отправился я в Баязит с одним тамошним жителем, который, будучи в нашей деревне, сделался болен. У нас была лошадь, на которую посадив моего больного, сам шел пешком вместе с караваном, шедшим в Баязит же из Аштарака с вином. После полудня дошли мы до реки Ерасх, или Аракс. Самое большое ее развитие уже миновало, однако все была еще очень широка и большею частию глубока. Во время разлития ее переправляются по ней иногда на плотах, а иногда на досках, привязывая к концам оных надутые кожаные пузыри, или меха, в коих обыкновенно в Азии возят в дороге вино, держат воду и молоко. Аракс при разлитии своем весьма быстр и причиняет иногда много вреда, сносит дома и истребляет посевы. С трудом нашли мы мелкое место и переправилися вброд; но при сем случае я едва не погиб вместе с моим седоком. При переходе чрез реку я сидел также на лошади позади больного. По слабости своей он не в состоянии был долго править лошадью и упустил узду, а лошадь, сбившись с мели, вдруг вступила вглубь. Мне закричали из каравана, чтоб я, оставя баязитца тонуть, спасал себя. Я ухватился за хвост моей лошади, а больной мой держался за меня. К счастию, лошадь плыла весьма сильно, билась минут до десяти, искавши выйти на мель, и наконец, увидя стоящих на другой стороне лошадей, кои успели уже переправиться, устремилась к берегу. По берегам Аракса растет кустарник, называемый елгон, имеющий листья и ветви наподобие укропных, вышиною около 3 аршин, а толщина самая большая около трех вершков. Он горит чрезвычайно пылко и дает обширное пламя. Шедшие в караване люди тотчас из сего растения разложили огонь и обсушили мое платье. Пред вечером дошли мы до деревни Плур. Я пошел ко всенощной, пел и читал. Потом вступил я в разговор с священником, чтоб от него что-нибудь узнать, делал ему разные вопросы о значении некоторых евангельских текстов; но как большая часть сельских священников не только не разумеют объяснить, но и не знают сказать, в каком месте написано то, о чем спрашиваешь, то бедный плурский священник тихонько с убедительным видом шепнул мне, чтоб я оставил мои вопросы и пришел бы к нему в дом. Он угостил меня весьма хорошим ужином и вином. Ночь провел я вместе с караваном. Между тем как я пел в церкви, то спутники мои, прославляя мою ученость, как понаслышке в нашем селении, так и по разговорам моим с ними на дороге, выдумали разгласить, что я имею намерение жениться. Почему тамошние девушки старались выглядывать из-под своих покрывал, чтобы я их заметил. Но мне было не до того; я думал, как бы только поужинать и попраздновать получше на счет священника.

На другой день, продолжая путь, около полудня переходили мы большие высоты подошвы горы Арарата на южной ее стороне, пред которою оканчивается граница Араратской степи деревнею Архачъ, где родится нарядный мельничный камень и находится персидская таможня. Здесь на одном особенно возвышенном холме, называемом Хачь Гядук (крестная высота), увидел я воздвигнутый на могиле большой надгробный памятник и спрашивал об нем больного моего баязитца.

Он сказал мне, что один из епископов Ечмиацынского монастыря, за несколько сот лет возвращаясь из своего вояжа в монастырь, остановился в Баязите в некотором доме, где во время стола, за который только что сели, хозяин дома сказал ему, чтоб он по примеру прочих взял палку. Епископ, удивясь, спрашивал тому причину, ему отвечали, что в городе появилось в то время столь много змей, что и в домах должно опасаться быть от них уязвленными, и для того всякий имеет палку, чтоб в случае, если змея покажется, было чем оборониться. Епископ, услышав сие, тотчас встал из-за стола, повергнулся на колени и, молясь богу, что-то про себя читал. Потом, встав, сказал всем бывшим в том доме, что пока будут целы у него зубы, до тех пор в сем городе никто от змеи уязвлен не будет. По окончании обеда епископ, не мешкав, отправился в свой путь, но только что выехал он за границу города, вдруг поднялся в нем чрезвычайный шум от змей, кои из всех мест устремились вон из города. Жители приведены были сим явлением в чрезвычайное смятение и удивление. Паша в ту же минуту чрез крикунов повелел донести ему, не было ли у кого в городе какого-нибудь особенного приключения. Сим способом узнав о действии епископа и о сделанном от него обещании, послал гонцов, чтоб привести к нему его голову, которая отсечена у него на сем месте, на котором его догнали, и положена в свинцовом ящике при входе в дом паши, для того чтоб, по словам епископа, сберечь зубы его в целости, а тело погребено здесь, и с согласия тогдашнего патриарха паша в знак памяти епископа соорудил сие надгробие, которое, как ты видишь, говорил он, показывает само собою, что существует несколько уже веков. Он обещал мне по прибытии в Баязит показать и голову епископа. Я за непременное положил испытать справедливость пересказанного им. Пройдя еще несколько часов, принужден я был отстать от каравана по просьбе одного аштаракца, у которого нагруженная вином лошадь от усталости не могла следовать далее за караваном. Отпустив моего больного с прочими, остались мы на месте около трех часов недалеко от пустой деревни Карабазар, где в прежние времена стоял большой город; к ночи дошли мы до баязитской деревни, называемой Гара Булах, что значит черный ключ, который там находится. Здесь догнали мы свой караван и ночевали вместе. Деревня сия находится при самом окончании высот, кои мы переходили, и есть Баязитского владения Курдустанской области.-Жители оной, называемые язиты, есть народ кочующий. Летом они уходят в горы, но на зиму возвращаются на свое место, которое есть, так сказать, непременное их пребывание по причине чрезвычайной приятности воды Гар-Булаха, или черного ключа. Язитцы не есть магометане, и совсем не известно, какую исповедуют веру. Они говорят по-турецки, но имеют особенный и собственный язык, также никому не известный. Письмен у них нет. Между ими находятся избранные, род ученых, кои потомственно передают словесно какой-то одним им известный секрет, каждый одному из своих сыновей, которого признают к тому достойным. Должно удивляться в них еще некоторым особенным действиям. В клятве и иных случаях они, как христиане, делают на себе крестное знамение, но только совсем отличным образом, и именно: сложив вместе оба кулака, поднимают только большие пальцы и, держа их соединенно, крестятся ими. Красное вино пьют, держа также обеими руками, и утверждают, что вино сие есть Христова кровь; если же случится упасть капле того вина на землю, лижут то место языком. В гостеприимстве приветливы и усердны беспримерно. Всякий язитец готов пожертвовать всем своим семейством, но не выдаст своего гостя и не допустит оскорбить его, пока он у него пребудет. Запрещают бранить диавола и готовы за сие убить, говоря, что диавол прежде был первый у бога и за грех свой пред ним наказан свержением с неба и лишением ангельского вида и может быть, что бог опять его простит и возведет в прежнее его достоинство. Если около язитца, где он стоит или сидит, кто-либо обведет круг, то он тут готов умереть и не выйдет, пока не сотрут круга, о чем, буде кто таким образом над ним поступит, просит убедительнейшим образом. Но что странность сия значит, эта тайна известна только им. Над умершими родственниками плачут и сетуют по сороку дней, сидя над кладбищем день и ночь. Случалось, что некоторые из них, не употребляя долгое время пищи, совершенно от того изнемогали и даже умирали над могилою. Сказанное здесь о язитцах известно всем в наших странах, и я все то видел и испытал сам; а сверх того слыхал, что язитцы в память того, что жители Ниневии по пророчеству Ионы три дня молились богу об отпущении грехов их и о избавлении от предопределенной им за разврат их гибели, также однажды в год три дня сидят в домах, погруженные в печаль, и не токмо сами не употребляют пищи, но даже и младенцам ничего не дают и скота не кормят. Переночевав в Гара-Булахе, к вечеру следующего дня дошли до Баязита.-Между Гара-Булах и Баязитом степное место все почти покрыто болотами и высоким камышом. Баязит стоит на горе и казался нам от северной стороны, от которой мы шли, выстроенным как бы дом на доме, которые почти до самых последних в городе строений все видны. От такового местоположения города случается иногда то, что при дождях, которые там бывают весьма сильны, идущего человека сносит на низ стремлением текущей по покатости воды. Солнце видимо бывает там только в полдень, потому что с восточной и западной стороны город окружен возвышениями горы, содержащими его в тени.

Больной мой имел в Баязите собственный свой дом; но, к несчастию сего бедного человека, жена его размотала почти все, что было им в доме оставлено, и, сверх того, когда он стал о том ее спрашивать, то она, в ответ осыпав его ругательствами, ушла со двора и более не возвращалась. Мы ночевали с ним только двое, и нечего нам было поужинать; добрая хозяйка не оставила после себя и куска хлеба. На другой день надобно было ему со мною расплатиться; но по расстроенному состоянию своему вместо условленных им с братом моим за провоз 90 пар заплатил мне только 60, чем я без всякого огорчения и удовольствовался, а достальные, когда исправится, наказал отдать в церковь. Баязит населен большею частию армянами и имеет четыре церкви, из коих одна весьма пространная. В тот же день утром водил он меня в сарай, или дворец пашинский, и показывал тот свинцовый ящик, в коем заключена голова нашего епископа и над которым по ночам с того времени, как он убит, теплится лампада на иждивение пашей.-Около полудня случилось мне быть здесь свидетелем бедственной кончины одного из богатейших тамошних жителей из армян Манук-Аги. Причина тому была следующая: сын паши торговал у одного купца большой фес, но не давал той цены, какую хотел взять купец, а Манук-Ага заплатил более, и именно то, менее чего купец не хотел отдать. Пашинский сын тем обиделся и жаловался отцу, а сей почел справедливым; велел Манук-Ага за мнимое оскорбление чести сына своего повесить, что и было исполнено при моих глазах. Пожалев об участи сего человека, торопился я выйти из Баязита; но прежде желал осмотреть строящийся на горе дворец пашинский, который также виден был от дороги и представляет издали очень хороший вид. Он строился из черного и белого мрамора, обделанного в небольших камнях наподобие здешних кирпичей; а вместо извести для вязки камней употреблялся свинец, и сверх того укрепляли железными скобками. Мрамор, уже обделанный, также свинец и железо доставляли из Эрзерума, от Баязита шесть дней езды. Дворец сей строился наподобие замка или крепости, ибо вокруг его была выкладена стена из того же мрамора. Впрочем, здание сие вообще не очень велико. Мне, однако, сказывали, что оно началось строением до того за 16 лет.

Между тем как день был уже близок к вечеру, то я решился провести еще ночь в Баязите и для того пристал в Караван-Сарае как таком месте, где удобнее мог сыскать себе попутчика, а притом надеялся провести время без скуки и услышать что-нибудь новое. Хозяин накормил меня тамошним отличным и любимейшим в городе кушаньем кялла-пача (т. е. голова-ноги, горячая студень с чесноком).

Сей ночлег доставил мне случай узнать чрезвычайное приключение, бывшее только за сутки до прихода моего в Баязит, и о котором, к удивлению моему, не случилось мне ни от кого услышать ни одного слова в продолжение целого дня. Хозяин постоялого двора на вопрос мой: нет ли у них чего нового, рассказал мне подробно о мучении и смерти известной по всей тамошней стране красавицы Манушак (название одного самого приятнейшего светло-лазоревого цветка), которая жила в нашем селении Вагаршапате с лишком год и вышла из него не более как с месяц до отъезда моего с больным в Баязит. Приключения сей красавицы, или, приличнее сказать, мученицы, были уже известны, кроме последнего ее мучения и кончины.

Манушак была жена сына хнусского армянского священника. По чрезвычайной ее красоте хнусский паша отнял ее от мужа насильно и жил с нею 6 лет. В продолжение того времени она тайно исповедовала христианскую веру и даже приобщалась святых тайн в собственных своих покоях. Для исполнения сего священник входил к ней под видом купца, якобы для продажи какого-либо товара или вещей. В последний год паша имел к ней совершенную доверенность; оставлял без надзору и позволял выезжать прогуливаться. Напоследок случилось ему отлучиться из города сутки на трои, за охотою ли или по каким надобностям, верно сказать о сем не могу. В сие самое время написала она к мужу своему письмо и послала оное с разносчиком армянином, приходившим также для продажи вещей под видом магометанина. В сем письме коротко писала она, что привлеченная силою под иго ложного закона и отлученная от церкви христовой уже 6 лет, стремится теперь воспользоваться удобным случаем, чтоб повергнуться в объятия святой веры; прося его согласиться к побегу с нею и для любви божией решиться на все, презирая всякую опасность, она назначила ему время и место, где ее ожидать. Сложивши с себя все драгоценности и одевшись в простое платье, приготовленное наперед, может быть, собственно для сего намерения или под предлогом подарка какой-нибудь служащей при ней невольницы, вышла она из палат и заперла свои комнаты.

Несчастный муж дожидался уже ее на назначенном месте. Они решились удалиться к нам в Вагаршапат как в безопаснейшее от преследований хана место, из которого, если кто прибегнет под защиту монастыря, никто уже взять не может; даже сам шах и султан турецкий не пожелают исторгнуть покровительствуемого божиим храмом из уважения к оному. Манушак жила у нас в селении с своим мужем не с большим год, точно же сказать времени не могу, а помню только, что за несколько месяцев до отправления меня в Баязит я ее видел и с прочими удивлялся ее красоте. Она по справедливости превосходила ею всех прелестных женщин не токмо у нас, но и в Баязите, где женщины, можно сказать, чрезвычайно приятны и имеют непосредственную белизну, что более относят к воде тамошнего источника, называемого Аг-Булах, что значит белый источник, или ключ. Старшины наши и все те, кои считаются у нас по своему состоянию сильными, во все время бытности у нас Манушак наперерыв старались удостоиться ее благосклонности. Ответ ее всем был одинаковый, что они дать ей того не могут, что она имела и оставила, чтоб сохранить веру и закон христианский, и что она более того могла давать другим, что они ей предлагают. Преступные их домогательства, может быть, наконец были бы ими оставлены, если бы не замешалась в игру зависть молодых наших женщин. Надобно сказать справедливо, что участие их в сем деле было причиною учиненного с нею тиранского поступка. Господа наши старшины, собравшись ночью несколько человек, пришли к дому, где Манушак жила с своим мужем. Выломав двери и не требуя уже ее согласия, удовлетворили своему вожделению насильным образом. Несчастный муж ее для сокрытия стыда своего удалился из селения тайно. Поступок злодеев сделался известным на другой же день. Они не думали скрывать его, находя в нем свою славу, а женщины постарались о том разгласить. Манушак не могла выходить более из дома; мальчишки, столько же наглые, как и отцы их, толпами следовали за нею и поносили бесчестным названием, что принудило несчастную Манушак по прошествии несколько дней удалиться ночью из селения. Хозяин постоялого двора к сим известным уже мне обстоятельствам дополнил, что Манушак пришла в Баязит и жила там около месяца. Между тем хнусский паша по побеге ее разослал повсюду известия, в том числе просил и баязитского пашу, что если Манушак найдется в его владении, то приказал бы убить ее или препроводить к нему. Манушак, сколько ни скрывалась в Баязите, но некоторые узнали ее и донесли пашинскому сыну о красоте ее. Он приказал привести ее пред себя, делал самые лестные предложения и требовал, чтоб она приняла магометанскую веру как самое важное вступление для согласия на любовь христианки с магометанином. Она отвергла все: богатства, любовь и лжепророка, и с мужеством презирала всеми угрозами. Ее отвели в темницу и мучениями хотели исторгнуть желаемое согласие. Между прочим жгли ее раскаленным железом; но она терпела все и решительно отвечала, что ожидает и желает вкусить смерть для Иисуса Христа. Паша и сын его объявили всем подданным магометанам, что Манушак, находясь прежде в вере магометанской, оставила ее и, приняв веру христианскую, отреклась с презрением обратиться к их закону. Они осудили ее на побиение камнями и для сего назначили место за городом. Все магометане, жившие в городе и в ближних селениях, собрались к тому месту; осужденную поставили в яму и всякий бросил на нее свой камень.

В наступившую ночь магометане, жившие в ближайших домах к означенному месту, где Манушак убита, первые увидели восходящий от того места некоторый свет. Любопытство заставило их выдти из домов и приближиться к оному месту, где почувствовали они приятный и доселе не известный им ароматный запах. Будучи приведены сим явлением в изумление, они тот же час о сем чуде дали знать в городе. Собравшиеся все вообще магометане и христиане равным образом поражены были удивлением, смотря на сияние и обоняя ароматы. На другой день армяне, согласясь единодушно, принесли паше некоторую сумму денег за то, чтоб позволил взять тело убиенной, и похоронили оное в подгорной церкви Цыранавор. Справедливость сего последнего приключения с Манушак, пересказанного мне хозяином, я решился непременно исследовать и поутру, пошед на место побиения, нашел действительно в помянутой яме множество камней, кои все казались обагренными кровию. После сего ходил по улицам почти целый день и спрашивал о справедливости ночного явления всякого, кто только мне попадался, особливо же из магометан, на коих беспристрастие в сем случае мог я более положиться. Все единогласно подтвердили истину сего происшествия, а таковое свидетельство без всякого сомнения заставляет меня верить, что Манушак, приняв мученическую кончину за веру христианскую и целомудрие, может быть, точно сделалась угодною пред богом.

Незадолго пред вечером поспешил уже я выехать из Баязита. На дороге осмотрел означенную церковь Цыранавор и отдал поклон Манушак на месте ее погребения. Сошед с горы, остановился на ночлег в подгорной деревне Арцаб, где находится совершенной белизны глина, каковой в тамошнем краю нигде больше нет, кроме сей деревни, и из которой делают разные посуды. Здесь нашел я себе попутчика и на другой день под вечер благополучно возвратился в Вагаршапат.

Я рассказал все, что видел и слышал в рассуждении убиенной Манушак; но мне никто не хотел верить, судя по бытности ее у хнусского хана в наложницах и по преступлению, учиненному с нею нашими извергами. Но на другой день удостоверились в том совершенно, ибо от баязитских священников было уже прислано к патриарху донесение, коим подтверждалось мое известие во всей подробности и от слова в слово. Преступники, пораженные стыдом, имели еще дух сказать: «Слава богу, что так случилось»,-т. е. что Манушак праведница.

Подати платят у нас женатый четыре, а холостой два рубля. Узнав, что я за провоз баязитца достал рубль денег, тотчас донесли управляющему селением монаху, что меня как пришедшего в совершенный почти возраст надобно положить в оклад, и, как я стал уже наживать деньги, то назначили с меня брать не по два, но, как с женатого, по четыре рубля.-Монах очень был доволен таковым представлением и немедленно приказал с меня и брата моего взыскать восемь рублей.-Я отдал все, что имел, т. е. .один только рубль, а за достальные по повелению управляющего начали меня мучить, предполагая, может быть, что капли крови моей не обратятся ли в деньги. Брат мой, видя таковые злодейства, решился поскорее продать из домашних вещей даже самые необходимые, чтоб удовлетворить жадности монаха и зависти старшин, и таким образом освободил меня от истязаний. Но после сего чрез несколько дней, брат мой, не надеясь иметь в селении ни спокойной жизни, ни нажить денег, решился оставить дом и жену и удалился на лето в деревню Егвард, от Вагаршапата к северной стороне на день ходу, где он без всякого сомнения по своему художеству мог наработать и накопить несколько денег.

Как скоро брат мой ушел, то в отмщение за сие стали меня каждый день посылать на полевые работы, так что, кроме одной ночи и воскресного дня, я не имел ни одного часа покоя. Но в праздник вознесения, когда все жители Ериванской области собираются на одну превысокую гору, лежащую к северо-восточной стороне, от нашего селения ходу дня на два или с небольшим, мы с матерью, оставя дома одну невестку, также приехали туда на своем осле. Гора сия соединяется с горою Аракатскою простирающимся от сей последней хребтом. Вершины ее вовсе почти неприступны по совершенной крутизне огромных каменных скал. Впрочем, положение ее весьма приятно; ибо на ней растут почти повсюду различные травы и цветы, в том числе отменно душистая, урц называемая, которую употребляют здесь в аптеках. Диких коз и оленей, а особливо первых, видел я чрезвычайно много.- Дикие козы особенно удивительны тем, что имеют весьма великие рога, до полутора аршина и даже более. Персияне употребляют их вместо трубы, в которую обыкновенно созывают народ на молитвы и в прочих случаях. Голос таковой трубы отменно приятен. Гора сия как бы разделяется глубокою впадиною, по которой от самых вершин течет маленькая река, скрывающаяся потом при подошве противоположных холмов. В довольном от подошвы ее расстоянии, в одной весьма высокой каменной скале находится натуральная пещера, разделенная сводом, также натуральным, на два отделения; в пещеру сию всходят по подставным лестницам. В первом или переднем отделении помещаются богомольцы, человек до ста, а в другом, которое гораздо менее, совершается в день вознесения литургия. В сей последней находится могила, и, как во всей тамошней стране говорят, почивают в ней мощи святой Варвары великомученицы. В ней же по левую руку стоит немного воды, никогда не иссякающей. Я испытал здесь сам со всем вниманием следующее чудо, о котором прежде знал только по общему слуху. Под сею пещерою находится другая, но гораздо темнее; и из-под того места, где в верхней пещере стоит вода, на потолке нижней пещеры держатся как бы проходящие той воды капли. Капли сии, если под них подойти, упадают как на мужчин, так и на женщин, рождающих детей; но если станет женщина, еще не рождавшая, то капля, готовая упасть, оттекает в сторону; когда же каковая женщина подойдет и на то место, капля опять оттекает, сколь бы ни было сие повторяемо. Сей опыт делан при моих глазах несколько раз, что я и утверждаю как совершенную истину.

Пребывание на сем месте молельщиков продолжается не более двух суток. Цель сего моления, святой великомученице приносимого, относится ко спасению детей от оспы, на каковый случай приносятся тут в жертву овцы и другие в пищу употребляемые животные.

При возвращении домой я желал повидаться с моим братом и для того, отпустив мать мою одну, пошел в Егвард с тамошними жителями.-За несколько верст не доходя до сей деревни, увидел я в стороне множество надгробных памятников, вышиною от семи до девяти аршин. Я просил одного молодого егвардца проводить меня и показать те редкости, о коих он при виде сих памятников мне рассказал, обещаясь, когда случится ему быть в нашем селении, принять его у себя и угостить. Согласясь на мою просьбу, отстали мы от прочих спутников и пришли на означенное место. Оно есть древнее кладбище, называемое Огус, что значит великан, или место великих. В древности был здесь большой город. Могилы все необыкновенной величины; одна же из них, несколько открытая, в две сажени. Товарищ мой показал мне кости погребенного в ней, из коих ручная от кисти до локтя-с лишком в аршин персидский, который против европейского более около третьей части, ибо из 70 аршин персидских выходит сто европейских; кость же ноги от плюсны до колена была мне по пояс; по сему можно судить и о величине всего корпуса. При рассматривании сих бренных остатков крепости и силы веков прошедших я несколько минут стоял неподвижен, погрузившись мыслию в глубину лет минувших и будучи исполнен горестными чувствованиями. В продолжение остальной дороги я был занят рассуждениями о тленности всего сущего в поднебесной, о суете и ничтожности гордыни и величия человеческого.

Брат мой весьма обрадовался моему приходу. Я также очень был рад, что нашел его на первый случай довольным своим положением. Он занимался своими башмаками, и работы было у него много. В деревне Егвард родится такой хлеб, какового нигде или по крайней мере во всей тамошней стране нет. Он столь бел, что почти не уступает снежной белизне. Кроме одной высокой каменной колокольни, украшенной довольно хорошим резным мастерством, более ничего примечательного нет. Реки гам нет, а пользуются падающею с гор дождевою водою, которая собирается в ископанный для того пруд, а из него в случае надобности проводят и на поля. Пробыв с братом две недели, возвратился я в Вагаршапат с одним из егвардских жителей, шедшим в Арарат.-Мы шли около реки Карпи. Каменистые берега ее или глубина пропасти, по которой она течет, имеет в здешнем месте до 40 и более сажень. На сем самом месте товарищ мой предлагал мне вместе с ним спуститься несколько к реке, говоря, что мы тут между камнями что-нибудь найдем. Я спросил его, по какому случаю и чего можно здесь искать. Он объяснил мне, что около 1717 года турецкий сераскир-паша Киопро-Огло и топал-Осман-паша разбит был здесь наголову персиянами и войски его все почти истреблены. Турки не знали такового здесь местоположения; а персидский военачальник, будучи весьма искусный воин, заманивши их к сему месту, употребил все силы сбить и принудить отступить к оному. Коль скоро турки увидели сию ужасную могилу и свою оплошность, потеряли последнее мужество и были почти все туда опрокинуты. Сия победа доставила в руки персиян и город Ериван, бывший до того во владении турецком. После сего я, хотя совершенно был уверен в находке, ибо видимые мною повсюду в великом количестве человеческие кости давали знать о множестве погибших тут турок, но за всем тем не получил ни малой охоты рисковать моею жизнию, т. е. сломить себе голову или быть уязвленным змеею. Товарищ мой, однако, возвратился цел и действительно вынес с собою серебряное кольцо и несколько других от оружия серебряных же вещей.-В селение свое пришел я уже за полночь. В сие время наступила жатва и обработка хлебов. Нас согнали всех на работы, которую бедные должны были исправлять, как обыкновенно водится, и день и ночь то на монастырском поле, то на поле какого-нибудь старшины. Время было чрезвычайно жаркое, и как от воскресенья до воскресенья домой нас не пускали, то мы большою частию должны были питаться тухлою пищею. Между прочим давали нам рыбу, называемую тарегх, весьма соленую, которая привозится из Ахтамарского озера, находящегося в области Ван, турецкого владения. Не столько от жара, сколько от таковой пищи одолевала нас беспрестанная жажда, от которой, употребляя много воды и плодов, раздувшиеся наши желудки конечно бы полопались, если б мы не разминались тяжкою нашею работою. Сверх того днем кроме солнечного палящего зноя мучил нас овод, а ночью комары, и опасность быть уязвленным от скорпиона или змеи не давали нам спокойной минуты.-Такая работа продолжалась с лишком два месяца, до половины августа. Между тем незадолго пред окончанием означенного времени последовало со мною в моем семействе весьма чувствительное огорчение. Мать моя разладила с невесткою. У них каждый день происходили самые шумные споры, так что соседи стали мне советовать, чтоб я постарался их унять и примирить, говоря, что я имею право поговорить о сем и матери, и невестке, которые, конечно, послушают слов моих, потому что ты де человек грамотный и можешь представить им разные резоны. Правду сказать, что раздоры сии крайне меня огорчали, ибо мучась целую неделю на полевой работе и приходя домой на один только день, я не мог и тут найти себе спокойствия. Я уже и читал, и слыхал, и видал, что где живут сто человек мужчин, там можно найти мир, но где сойдутся две женщины, то там напрасно искать доброго согласия; напоследок сию горестную истину должно мне было испытать в сердце собственного семейства. Неоднократно покушался я вмешаться в посредство, но не знал, чью взять сторону. Наконец по совету соседей, решившись принять на себя примирение матери с невесткой, я рассуждал наперед, за которую бы было приличнее подать мне свой голос. Если стать против невестки за мать, то она как человек чужой не будет рассуждать о справедливости моих представлений, но станет жаловаться соседям, а после и брату, что мы с матерью, соединясь, по ненависти ее обижали и притесняли без него, и таким образом может посеять между нами раздор, несогласие и самую ненависть. Напротив того, мать, конечно, не обидится словами и советами своего сына, и притом любимейшего; я даже надеялся, что посредство мое будет ей приятно и я без труда приобрету себе честь примирения как от них самих, так от моего брата и соседей. Но, к несчастию, вышло напротив, и мать моя хотя была из лучших женщин, но все женщина. В один из воскресных дней, когда у нас сидели две соседки и вместо обыкновенных разговоров слушали и сами говорили только о том, что относилось к войне матери моей с невесткою, я по соображению моему о следствиях моего посредничества обратился с представлением моим к матери. Вступление моей проповеди начал я извинением пред нею, что осмеливаюсь ей говорить, надеясь, что она примет слова мои и не будет за то на меня гневаться; потом представлял, что такие раздоры, кроме того что лишают ее последней минуты спокойствия, делают нам стыд и зазрение от соседей наших и от всего селения; что мне все о том говорят с язвительными насмешками, укоряют небрежением об их примирении и что я даю обижать бедную невестку напрасно; что и брату моему также будет прискорбно и он может с нами чрез сие повздорить и даже считать нас в числе своих неприятелей.-Если же невестка наша несколько стала дерзка и много против нее говорит, то это происходит оттого, что она по молодости лет своих еще глупа и не может иметь довольного терпения; она же, напротив того, как человек пожилой, видевшая в жизни своей и худое, и доброе, а потому, имея рассудок твердый и основательный, может извинять ее глупость хотя для своего сына, а ее мужа и между тем без ссоры и шума давать ей нужные наставления и собою показывать пример по крайней мере до того времени, пока возвратится брат. Я, может быть, распространился бы и еще в моем поучении, но мать моя вышла уже из терпения слушать меня и, приняв посредничество мое за особенное пристрастие к невестке, пришла в сугубое раздражение и между прочим упрекала меня самою ужасною неблагодарностию к ней за ее обо мне попечение и воспитание. Соседки сначала представляли ей, что она меня обижает напрасно; но, видя, что она их не слушает, заключили представления свои смехом и оставили нас продолжать нашу войну. Укоризны матери моей и ее противу меня огорчение тронули меня чувствительным образом, тем более что я никогда почти не видал на себе ее неудовольствия, я старался ее успокоить, сколько возможно, и говорил ей уже со слезами, что я отнюдь не желал сделать ей досаду, а старался только о том, чтоб ее успокоить и примирить с невесткою для общего нашего счастия, которое остается нам только в семейственном согласии. После сего мать моя мало-помалу утихла и стала сожалеть, что при чужих людях много на счет мой наговорила, но раскаяние ее было уже бесполезно. Соседки успели разгласить по всему селению о том, что слышали, и 700 домов узнали в одни почти сутки, что я самый неблагодарнейший и нечувствительнейший из всех животных, прибавив к тому, что якобы я имею преступное обращение с невесткою.-Итак, к несносной трудности моей жизни присовокупилось еще то, что на каждом шагу поносим был ругательствами и укоризнами от старых и малых нашего селения. Встречающиеся со мною, указывая на меня, говорили один другому: «Вот это тот самый, который делает то-то, а еще ученый и грамотный и знает, что худо и что хорошо». Мальчишки, когда я выходил со двора, бегали за мною по улицам толпами и кричали: «Вот, вот идет тот-то», ругали и нередко швыряли в меня камушками. Словом сказать, что я повсюду был преследуем и не было человека, который бы утешил меня добрым словом и сказал бы в оправдание меня, что он не верит тому, что говорят обо мне, кроме одного моего второго учителя, у которого я по воскресным дням находил убежище. Он только один утешал меня переносить сие поношение великодушно и безропотно, как вышедшее в злой час от матери, на которую не должно ни в чем огорчаться, и ободрял меня божиею милостию. Но между тем не преминул выговорить и матери моей, что подвергла меня такому посрамлению.-Она извинялась на сие только тем, что была очень раздражена и что теперь о том раскаивается. Но это, как выше я сказал, было уже поздно.

Столь жестокое состояние мое расстроило совершенно расположение души моей. Чувствования мои были подобны мутному волнующемуся источнику, отклоненному от настоящего своего направления. Я не мог не любить матери и любил ее с горячностию, но не мог уже быть своим в доме нашем. Если я и приходил, то чуждался всего и ни во что не вмешивался.-Большею частию, когда свободен был от работ, находился у своего учителя, а иногда у сестры. Бедная мать моя видела и чувствовала мое положение, чувствовала свой поступок, плакала горько; но не имела ни сил утешить меня, ни же духу сделать к тому какой-либо приступ: ибо не было никаких средств избавить меня от ежеминутного и жестокого посрамления, коему меня подвергла.- Словом, все между нами пришло в самое печальное расстройство; а я между тем должен был получить наказание с той стороны, за которую подал повод к таковому раздору.

По прошествии некоторого времени, заметив неоднократно за невесткою некоторые домашние беспорядки, решился ей о том сказать, но сия строптивая женщина с азартностию отвечала мне, что я не хозяин дома, что у нее есть муж и что я не имею никакого права делать ей выговоры. После сего я вовсе уже не приходил в дом свой, а проводил время у сестры и учителя. Он, зная мой нрав и любя меня, сам советовал, чтоб я поберег себя от дальнейших огорчений и приходил бы всегда к нему, а напоследок даже советовал совсем из селения удалиться куда-нибудь на чужую сторону; но я очень хорошо знал, что превозносимая ученость моя безграмотными в другом месте не доставит мне не только отличия, но и куска хлеба; для чего более бы полезно было какое-нибудь рукомесло, а я не знал никакого. В таком состоянии провел я осень и зиму до наступления весны. Чувствуя всю невозможность оставаться в селении, решился я на весну удалиться в селение Аштарак, отстоящее от нас на день ходу, примерно верст около сорока, и вступить там к какому-нибудь жителю в должность садовника. Пришед в Аштарак, я на другой же день нашел себе желаемое место у одного довольно зажиточного жителя Д. А. У него было несколько виноградных садов; из коих один я снял в мое управление. Я знал несколько садовое мастерство по нашему месту; но по тамошнему климату и воде, хотя и не в дальнем от нас расстоянии, обращались с виноградом совсем иначе.-Брат моего хозяина отвел меня в назначенный мне сад и дал все нужные наставления. Общие кондиции в Аштараке садовника с хозяином сада состоят в том, что нужные по саду расходы до созрения плодов садовник делает на свой счет; когда же виноград соберется, то прибыль делится тогда с хозяином пополам. Все сады вообще в нашей стороне для охранения обносятся со всех сторон небольшими стенами так, как в прочих местах заборами. Порученный же мне сад обнесен был только с трех сторон, потому что четвертая, или задняя, сторона прилегала к реке Карпи, которая в сем месте течет по пропасти, или впадине, столь же глубокой, как и выше мною сказано при возвращении из деревни Егвард, но только не имеет столь обрывистой крутизны, как тамо, а довольно пологое расположение. Такое состояние моего сада было чрезвычайно опасно от разных зверей, а особливо от волков, находящихся в берегах реки, и которые в нашей стороне чрезвычайно хищны и часто нападают на людей, бросаясь сзади из-за камней внезапно.-Таковая опасность заставляла меня быть осторожным каждую минуту. Ночь обыкновенно в таковых местах спят на деревьях, и по большей части постель располагается на априкосах. Несмотря на таковые затруднения, я занимался моим делом с хорошим расположением духа и жил в саду весело. Все хлопоты в садах относятся до одного только винограда, а прочие фруктовые деревья нимало собою не озабочивают. В августе месяце наступило собирание винограда; плоды также все созрели, и я с радостию ожидал прибыли от дележа с моим хозяином. Но вдруг от ериванского хана прислано было в Аштарак повеление, чтоб сие селение выставило сорок вьючных лошадей с людьми для привоза из области Шарур запасного для Ериванской крепости хлеба. Таковые повеления даны были по всей Ериванской области по тому случаю, что шах персидский Ага-Магомет-Хан выступил с войсками своими из Теграна, своей столицы, для осады Еривана, почему ериванский хан хотел снабдить крепость припасами, по расположению его, на семь лет.-Кроме коренных жителей крепости обыкновенно набирается в оную для защищения семь тысяч человек: четыре тысячи персиян, а три армян. Каждый из них имеет при себе только одну жену, а дети оставляются в жилище на попечении их родственников и ближних, дабы не сделать тесноты в крепости и чтобы не выйти из пропорции хлебного запаса. Причина сему нашествию была та, что настоящий владелец Еривана, отложившись от шаха, заключил союз с Ираклием как ближайшим соседом и платил ему дань; Ираклий же посему обязан был защищать его и помогать ему во всяком случае противу шаха. Я назначен был моим хозяином в число требуемых от селения 40 человек и с прочими прибыл в Ериван; а оттуда отправился в Шарур, в назначенную деревню. -Дорогою товарищи мои, аштаракцы, по зависти и ненависти ко мне только потому, что я был вагаршапатский, не хотели со мною говорить, показывали злобу свою и даже покушались меня бить. Я отделывался от них всеми возможными уловками. Лошадь у меня была очень хороша, и я старался держать себя в таком между ими положении, чтоб в случае нужды взять без препятствия перед и ускакать. Однако до сего не дошло, и я благополучно прибыл с ними в назначенное место. Так как, кроме хлеба, ничего другого для пищи мы не имели, да и тем запаслись не довольно, то я по обыкновению моему пошел в церковь к вечерне. Тотчас начал указывать, что то не так, другое не так и прочее, а между прочим читал и пел; не забыл также сельским священникам задать несколько вопросов. Бывшие в церкви из обывателей смотрели на меня с уважением, а священники необходимо должны были приглашать меня к себе и угощать. По мне хорошо были приняты и мои товарищи. Я имел право надеяться, что сии бездельники будут ко мне признательны, но напротив: природное их злобное расположение еще умножилось по мере зависти к тому преимуществу, которое мне пред ними оказывали.

На другой день по получении назначенного количества пшена, которого на каждую лошадь досталось с лишком по тридцати литер, что составит без мала по восьми пуд, отправились мы обратно. Деревенские священники, у коих я успел приобрести любовь, не могу, впрочем, уверить истинную или притворную, провожали меня; и как я был из монастырского селения и притом дважды находился в самом монастыре, то, полагая, что я там могу быть для них полезным, просили меня в случае нужды не оставлять их; а товарищи мои от того приметным образом надрывались с досады и зависти.-С навьюченными лошадьми мы не могли в тот же день прибыть на место; а должны были ночевать на дороге. Поутру, когда надлежало укладывать на лошадей пшено, товарищи мои не хотели помочь мне покласть на лошадь моих мешков, в коих было весом по четыре пуда, сам же я не имел силы поднять такую тягость и потому просил их убедительно, со всевозможным унижением и почти со слезами оказать мне помощь. Некоторые из них, тронулись ли моими просьбами или опасались оставить меня на дороге, напоследок мне пособили. Прибывши в Ериван, надобно было для высыпки пшена взлезать на стену по лестницам, ибо хлебные амбары находятся там в самой стене крепости, и насыпка делается сверху в отверстие, нарочно для сего сделанное. Все втащили свои мешки и высыпали пшено; а я между тем, имея опять нужду в их помощи, упрашивал то того, то другого сделать мне помощь, но никто из них не хотел даже и отвечать на мои просьбы. По счастию моему, в это время ханский Тарга Джафар, надсматривая в крепости над работами, примечал нарочно происходившее между мною и моими товарищами.-Как скоро все высыпку пшена окончили, а я оставался только один, будучи не в состоянии встащить мешков своих, то он со свитою своею, тотчас подъехав к нам, приказал товарищей моих бить плетьми, кричавши на них: «Ах! вы злобные и ненавистные твари! для чего вы не хотите помочь сему бедному человеку? Если вы с таковою ненавистию поступаете и с своим одноверцем, то чего уже должны ожидать от вас другие?»-и с тем вместе приказал им втащить и высыпать все мои мешки; потом в вящшее наказание тогда же нарядил их для строящегося в Шаруре ханского дома возить туда бревна, а мне велел для большего их озлобления сесть при их глазах на свою лошадь и следовать за ним в загородный его дом, в Дамир-Булаге находившийся. По прибытии туда Джафар привел меня к первой своей жене и, рекомендуя ей, рассказал о моем приключении. Она была очень чувствительная женщина и приняла меня с великою милостию. Я накормлен был очень сыто и вкусно. По желанию жены Джафаровой я пересказал ей мое состояние и некоторые главные обстоятельства моей жизни. Она после сего еще более приняла во мне участия и убедительно просила мужа оставить меня у себя и сделать счастливым. Джафар сам по себе был человек добрый и, судя по его поступку с моими товарищами, довольно справедлив. Он охотно принял ходатайство за меня жены своей и говорил мне, что если я хочу быть у него, то он оставит меня у себя в услужении, получит мне в управление свою деревню и даст жалованья сто рублей на год. Сия деревня была из лучших и находилась от города не более как в четырех верстах. Я благодарил его и жену его за милости и принимал оные как величайшее благодеяние, которое и в самом деле было бы таковым, если бы обстоятельства допустили меня оным воспользоваться. Но я просил его отпустить меня, во-первых, для того, чтоб с моим хозяином расстаться по доброй его воле, дабы не подать ему никакого повода огорчаться мною, ибо я имею окончить у него мою должность и получить следующую часть; а во-вторых, уведомить о сем счастии мою мать и испросить от нее благословение. Джафар согласился на все и в изъявление ко мне сугубой милости, а аштаракцам в досаду в ту же минуту послал повеление, чтоб лежащее на мне у хозяина моего дело исправлено было за меня селением, а что придется на мою часть прибыли, выдать мне сполна. Сверх того сказал мне, что если я желаю, то могу взять с собою мать и брата и что все они могут жить со мною спокойно и в довольном состоянии. Столь милостивые и поистине благодетельные предложения тронули меня до глубины сердца. Кланяясь обоим им в ноги и отблагодарив их со всею моею чувствительностию, отправился я в Аштарак. Но прежде, нежели я туда приехал, сказанное повеление уже было получено. Джафар, по-видимому, нарочно приказал доставить оное прежде меня. Повеление сие столько напугало моего хозяина, что он боялся меня пустить в дом и встретил в воротах сими словами: «Нет, нет, братец! за тебя из безделицы вышло столько хлопот целому селению. Я боюсь иметь с тобою дело, чтоб и мне не нажить какой беды. Бога ради, ступай в свое селение, за тебя все здесь исправят, а за долею своею пришли брата».-Хозяин мой не посмел бы в страхе спросить от меня и своей лошади, если бы я захотел ее удержать, но я, напротив того, сожалел только о том, что с таким добрым человеком должен был расстаться.

Пришед в Вагаршапат, явился прежде к моему учителю, рассказал ему обо всем и просил его, чтоб он с своей стороны уговорил мою мать отпустить меня к Тарга-Джафару. Несмотря на то, сколько ни велико, казалось, благополучие мое и моих домашних, но он представлял мне против того все вероятные опасности, говоря, что рано или поздно персияне из зависти к тому, что армянин управляет имением такого великого из них человека, всклеплют на меня какую-нибудь вину; следствием чего будет то, что меня, по известному персиян обычаю, станут мучить, дабы принудить принять их закон, если добровольно на то не соглашуся; но, представляя сии резоны, он, однако же, взялся поговорить о том с моею матерью. Она приняла намерение мое с великим огорчением и, как убеждена была собственными опытами, то страшась, чтоб я когда-нибудь не оставил христианского закона, обременила меня всеми проклятиями, если я пойду жить к Джафару.-Итак, принужден я был отстать от моего намерения. Но как вместе с тем настояла опасность от поисков и мщения Джафара за то, что предложения его презрены; равным образом и вышепомянутый случай, подвергавший меня ругательствам и даже опасности быть убитым, то принужден я был жить в доме тайно и никуда не выходить, кроме учителя, да и то по вечерам поздно. Между тем аштаракское мое дело по приказанию Джафара было кончено, и брат мой получил следующую часть, чему я был весьма рад, ибо доставшаяся на мою долю прибыль довольно была по нашему состоянию значительна.-По прошествии не с большим двух недель Джафар не преминул спросить обо мне присылаемых к нему от патриарха еженедельно для наведывания об его здоровье, которые по нарочно пропущенному от нас слуху сказали ему, что я уехал на турецкую сторону.

По прошествии еще нескольких дней, как я, угнетаемый моими обстоятельствами, рассуждал, как и куда мне удалиться, пришли посетить меня двое из моих товарищей, учившиеся вместе со мною. Они меня любили, принимали во мне некоторое участие и потому советовали, чтоб я пошел в монастырь св. мученицы Рипсимы в услужение к приехавшему за год пред тем из Иерусалима архиепископу Сагаку, у которого никто не уживался из монастырских прислужников, и он желал нанять кого-нибудь из вольных. По сему совету, на другой день пошел я в монастырь и явился к Сагаку, который по глубокой старости своей, ибо ему было уже с лишком 80 лет, и по многим трудностям жизни находился весьма в слабом здоровье. На вопрос его о моем состоянии я пересказал кратко все мои обстоятельства и даже последнее мое положение. После чего он спросил меня, какую я желаю получить от него плату за мою службу. Зная понаслышке трудность ему угодить, я просил у него только позволения послужить ему месяц или два, и если он найдет меня к тому способным, то я буду всем доволен, что он ни определит, и что я ищу одной только защиты и спасения от ненависти и притеснений моих земляков. Сагак был очень доволен моим ответом и сказал мне: «Ну, мой друг! я вижу, что ты будешь мне служить до моей смерти».

Он имел особенную келью, построенную им по прибытии в сей монастырь. Она разделена была на три комнаты. Я один исправлял у него всякое дело и служил ему с усердием. Каждый день пел и читал ему вечерни и заутрени. Причем получал от него все нужные наставления, до церковного служения относящиеся. Беседы его были только со мною одним, ибо его никто почти не посещал, или, лучше сказать, он никого не принимал. Иногда прогуливался он на своем иерусалимском осле, на котором оттуда приехал. Сей осел никого, кроме его преосвященства, не допускает сесть на себя и всегда поднимал крик, если кто хотел то сделать.

По прошествии нескольких дней Сагак говорил мне в рассуждении жалованья: «Ты знаешь, что у нас первые в монастыре люди (т. е. телохранители патриаршие, составляющие вооруженную свиту при его выездах) получают только 16 рублей в год, а я дам тебе двести рублей. Но как ты человек молодой и можешь употребить деньги иногда без пользы, то весною куплю тебе сад и мельницу». Я чрезвычайно был рад такому огромному назначению, потому более, что совершенно был уверен не столько в приобретении сада и мельницы, ибо знал, что по смерти его оные будут от меня отняты, но более в получении от него, кроме того, довольных денег, в чем я не ошибся. Сагак полюбил меня сердечно, и я, так сказать, разделял с ним остатки дряхлой его жизни. Он часто давал мне по нескольку десятков рублей, коль скоро узнавал какие-нибудь нужды в моем семействе, и до рождества Христова, т. е. в два месяца, я успел получить от него всего 160 рублей, из коих часть дал моему брату, а прочие матери. На себя же я ничего почти не употребил: ибо Сагак, сверх того, одел меня в богатое платье. Праздничный кафтан у меня был из самого тонкого сукна; а нижнее платье из лучших шелковых материй, называемых аладже, с позументами и бахрамою. Мать моя и брат чрез меня поправили свое состояние и жили совершенно безнужно, однако и с крайнею осторожностию от наших старшин и прочих сельских жителей.-В богатом моем наряде иногда отпускаем я был от Сагака в свое селение без всякого там дела; чрез что Сагак сам, кажется, желал наказывать зависть и злобу земляков моих, а особливо богатых. Я ездил туда на его осле также и по нуждам, для закупки съестного и показывал переменное мое платье, которого было у меня три пары лучших. Я старался нарочно казаться нашим старшинам и имел удовольствие слышать почти всегда скрежет их зубов.- Приближенность моя к такому знаменитому и от всех уважаемому старцу и видимая на мне любовь его заградила всем бранные уста; когда случалось мне быть в селении, то ненавистники мои не смели сделать мне ни малейшего озлобления.

Сагак каждую субботу призывал духовника, исповедовался и приобщался святых тайн; причем, говоря однажды о моем усердии и верности и называя меня сыном своим, убедительно наказывал духовнику, чтоб меня по смерти его беречь от всяких обид и притеснений и чтоб таковое ко мне его расположение и воля были бы известны всем. Он наверное ожидал, что меня будут подозревать в набогащении от него и, следственно, станут мучить, чтоб исторгнуть от меня нажитое. Во отвращение сего, дабы я мог иметь способы избегнуть напрасного страдания и всех гонений, он не жалел давать мне денег, чтоб наперед поправить все нужды моих домашних и обеспечить будущее мое положение; словом, чтоб в случае опасности, имея у себя деньги и не озабочиваясь состоянием родных моих, мог бы я удалиться из селения, не удерживаясь в нем какою-либо крайностию. Впрочем, таковое предусмотрение Сагака, открыв мне опасность будущего, ввело было меня в преступление, в котором, не желая скрывать своих погрешностей, признаюсь моим читателям откровенно. При всех милостях и попечениях обо мне благодетельного пастыря, рассуждая о будущей опасности своей, я признал за благо принять к отвращению того и собственные меры и на сей конец решился употребить во зло отеческую его ко мне доверенность. По собственным словам Сагака, я совершенно был уверен, что после него все оберут в монастырь и не дадут мне ничего не токмо лишнего, но и того, если что он по завещанию своему для меня назначит. Чем более убеждался я сею горестною для меня истиною, тем решительнее было мое намерение, чтоб употребить собственные меры к предупреждению таковой неприятности. Совесть моя действовала на сей раз весьма слабо или, правду сказать, совсем не действовала. Утвердив себя в мысли, что монахи, нимало не участвовавшие в трудностях жизни Сагака, еще менее меня имеют права на его собственность, взял я из вещей его один изумрудный перстень немалой цены; но, сделав сие похищение, не знал, куда с ним деться,-отдать матери я не смел и подумать, а брат, верно бы, отказался; наконец признал за лучшее отдать перстень на сохранение невестке, несмотря на бывшую между нами ссору. Я наказал ей залог моей поверенности хранить в тайне, польстив ее некоторыми обещаниями; но она как женщина не утерпела, чтоб не похвастать перстнем одной приятельнице. Тотчас догадались, что перстень подарен мною; а я без сомнения украл его у Сагака. По счастию, я узнал о сем приключении прежде, нежели успели донести о нем Сагаку. Выманив у невестки перстень под тем предлогом, что есть лучший, который хочу ей принести, положил его на свое место. Между тем некоторые из наших жителей, радуясь случаю меня погубить, пришли нарочно к нам в монастырь будто бы для получения от Сагака благословения; но, не смея сказать ему самому, уведомили о том монашествующих с прибавлением заключения, что я, конечно, многое уже покрал у него, а впредь могу еще и больше украсть. Коль скоро сие сведение дошло до моего благодетеля, то он, будучи во мне много уверен, не принял оного и даже начал проклинать тех, кои таковую напраслину на меня выдумали; он приказал мне подать ему шкатулку и как увидел, что изумрудный перстень цел, то еще более удостоверился в моей невинности. Я же с своей стороны благодарил бога, что не допустил остаться на моей душе такому бесчестному делу; но за всем тем, обличенный и пристыженный собственною совестию, долго я сокрушался о сем моем поступке и сознавался в оном бывшему в России архиепископом, нынешнему патриарху Ефрему.

Я продолжал пользоваться милостями праведного старца, получал от него деньги и служил ему с сугубою ревностию. Напоследок, в начале марта 1795 года, патриарх Лука и многие епископы и монашествующие по обыкновению отправились в Ериван на великий персидский праздник, Навруз-Байрами называемый и отправляемый 10 числа того же месяца. Патриарх, посещавший Сагака чрез каждые две недели, не оставил и на сей раз заехать к нему, но нашел его тогда уже в великой слабости. Посему, предвидя скорую его кончину, просил его дать ему свое благословение и простить те неприятности, кои от него были Сагаку оказаны, говоря, что они, может быть, более уже не увидятся. Сагак отвечал ему на сие, что он, по закону христианскому, старался только о том, чтоб соблюсти пред ним всю свою подчиненность, и с благоговением к великому сану его и чиноначалию оказывал ему всегда должное уважение и повиновение; пред последними же минутами жизни моей, продолжал он, прошу ваше святейшество об одной только для себя милости, чтоб сего служащего мне, указывая на меня, принять под защиту свою и не допустить его по смерти моей ни до каких обид и притеснений.-После сих слов патриарху ничего не осталось говорить, как только обещать исполнить последнюю его просьбу. Его святейшество, тут же обратившись ко мне, обнадежил, что он меня не оставит и сделает после хорошее награждение, но чтобы я между тем продолжал оказывать архиепископу мое усердие и помогал бы в его слабости.

За месяц пред сим Сагак, прогуливаясь за монастырем и назначив для погребения своего место на дороге к Еривану, приказал сделать могилу и сам себе написал надгробную подпись для высечения оной на камне. Во все время бытности моей у него он всегда с великим сокрушением и со слезами молился богу; пред последним же посещением патриарха сделался чрезвычайно слаб, так что я всегда должен был его поддерживать и сидящего. Напоследок утром 10 числа марта, читая с величайшим сокрушением молитву, которую обыкновенно читают у нас в церкви в великий четверток пред исповедью, стоя все на коленях, держал очи свои устремленными на небо и с некоторою утешительностию и умилением проговорил: «Я иду теперь в сообщество прежде отшедших братий моих, праведных такого и такого», -называя имена старинных епископов. В самые последние минуты он повторил мне всегдашние свои наставления не прельщаться суетностями мира, но памятовать всегда и носить в сердце своем закон божий и поступать по его заповедям; в заключение же сказал довольно твердым голосом: «Оставляю тебе, любезный мой сын, мир и благословение». Беседа сия тронула меня до глубины души; я отирал свои слезы и потом хотел что-то ему сказать, кличу его: «Батюшка! батюшка!»-но он не отвечает; трогаю его-и вижу, что он уже скончался, сказав мне последние слова: «оставляю тебе мир и благословением».

За три дня пред кончиною своею, при принятии святых таин, завещал он, чтобы мне дано было из его денег за мою службу тридцать рублей, дабы тем показать, что будто бы я ничего от него не получал или мало, надеялся, что сию небольшую сумму выдадут мне без препятствия. Как старший архимандрит монастыря Иоаннес, бывший издавна еще любимцем Сагака, также уехал с прочими на персидский праздник, то я тотчас, взявши осла, поехал в Ечмиацын и дал там знать о его кончине. Все оставшиеся епископы и монашествующие, также и духовенство из всех ближайших мест прибыли для его погребения. Тело положено с должною церемониею в назначенном самим им месте, а имение его описали и опечатали; я же остался в монастыре во ожидании возвращения патриарха из Еривана. Из всего имения покойного я взял для памяти его только чернильницу и гребень и спрятал их на кладбище.

Сагак при жизни патриарха Симеона находился в Ечмиацыне старшим архиепископом. Родом он был из Нахичевана, из деревни Парак, а воспитывался в монастыре св. апостола Фаддея. Приключения жизни его известны были мне частию понаслышке, а более от него самого. Сагак имел нрав твердый, справедливый и несколько горячий, когда надлежало говорить правду; сострадателен, смертельно ненавидел притеснения, оказываемые кому-либо, и потому в жизни своей претерпел многие злоключения. По смерти Симеона, когда Лука вступил на патриарший престол, Сагак за некоторое сделанное ему справедливое представление подпал его неблаговолению и понес от него весьма чувствительные оскорбления.-Дабы сохранить должное уважение к памяти толь великой духовной особы, как патриарх, я считаю неприличным объясняться о сем пространно; но, следуя сделанному мне от Сагака словесному завещанию, скажу только о некоторых главных из известных мне обстоятельствах.-По прошествии некоторого времени по вступлении Луки на патриарский престол, года чрез два с половиною или около того Сагак принужден был удалиться в Иерусалим, где и пробыл около пяти лет. После того Лука в доказательство своего к нему благорасположения и примирения вызвал его оттуда и сделал своим наместником в монастырь св. Фаддея. К управлению сего монастыря принадлежат состоящий в области Маку главный город сего имени, область Баязит, часть области Ериванской по другую сторону реки Ерасха и часть области Хойской. Сия последняя и первая области персидского владения. Сагак в облегчение жителей своей епархии отменил различные монастырские поборы и учредил, чтобы вместо всего, что прежде вынуждали от жителей за умершего в совершенных летах и по случаю браков, вносить в монастырь по нескольку аршин меткаля, который делается у нас во всяком доме и не составляет ничего важного для жителя; равным образом ограничил священство; строго наблюдал за их поведением и за спокойствием вверенной ему паствы; с ревностию преследовал сделавшихся из нашей нации папистами, старавшихся рассевать между жителями семена разврата и расколов. Сии негодяи почти все были из его епархии изгнаны и истреблены. Все жители, богатые и нищие, христиане и магометане любили и уважали Сагака сердечно, что наконец подало повод к новым неприятностям, которые произведены были посредством некоторых приближенных к паше чиновников его. Сагак принужден был паки удалиться в Иерусалим и жил там лет около семи или осьми.

Со времени сей последней отлучки его произошло следующее чудо. В продолжение пяти лет во всей Баязитской области как бы в наказание за то, что из тамошних несколько человек замешались в интригу противу Сагака, не родилось ни одной капли масла, которое добывается из конжута, льна, конопли и керчак. Все сии травы в оные пять лет засыхали. Жители области справедливо причли сие к наказанию божию за оскорбление Сагака, и как христиане, так и магометане были в рассуждении сего одинаких мыслей, знатнейшие же из магометан наконец просили патриарха письменно, чтоб Сагака к ним возвратить или по крайней мере чтоб он прислал к ним свое благоволение. Патриарх, чувствуя свою старость и слабость, сам напоследок пожелал прекратить все неудовольствия, в коих со стороны Сагака почти все принимали участие, по уважению к благочестию и добродетелям его. Лука писал к нему о просьбе персиян и всей области и просил его приехать в Ечмиацын. По сему письму Сагак прислал только просимое баязитскими жителями благословение, равным образом и всей бывшей его епархии; а от возвращения в Ечмиацын отказался, прося патриарха оставить его в Иерусалиме для спокойного окончания последних дней его жизни. Жители баязитские, коль скоро получили желаемое от него благословение, то на следующее шестое лето добыли масла в величайшем и непосредственном изобилии, что более усугубило высокое к нему почтение, любовь и уважение народа. Даже магометане без всякого сомнения почитали его за мужа, совершенно угодного пред богом. Лука писал к нему в другой раз и непременно требовал, чтоб он приехал в Ечмиацын, но Сагак отказался и в сей раз. Таковый двукратный отказ его тем чувствительнее был патриарху, что мог произвести в народе насчет его неприятные впечатления и подать случай ко многим невыгодным заключениям. Он писал к нему в третий раз, и в сем последнем письме в случае несоглашения его воспрещал ему священнодействовать и носить духовного чина одежду. Письмо сие, как и прочие, шли чрез руки иерусалимского патриарха Иоакима, которому также о том было писано особо. Иоаким, имея совершенное к Сагаку уважение, не хотел оскорбить его старость объявлением таковой воли патриарха и письмо удержал у себя; а между тем отнесся к константинопольскому патриарху Захарию, который также знал и уважал Сагака. Захарий писал к Луке и между прочим заметил ему, что с такою неограниченною и деспотическою властию вмешиваться в распоряжение духовными особами, состоящими под влиянием другого государства, не совместно и что если он не отменит столь повелительного тона, то Сагак по всей справедливости может его не послушаться и оказать явным образом неуважение к его власти. Пока происходила сия переписка, армянские католики, или паписты, проведав о последнем повелении патриарха, вознамерились воспользоваться сим случаем, чтоб оным привести Сагака до крайней степени огорчения, отторгнуть его от армянской церкви и согласить признать над собою власть папы. Под предлогом усердия и уважения они объявили Сагаку все, что было писано Лукою; затем предлагали ему принять католическую веру, признать папу своим главою и, определяя ему, между прочим, на содержание по десяти червонных на день, говорили, что они отправят его в Рим в хлопчатой бумаге, каковое выражение означало всевозможное и в самой высокой степени соблюдение его спокойствия. Сагак, выслушав коварные их предложения, с сердцем сказал им в ответ, знают ли они того, кто дает ему такое повеление.-«Я,-продолжал он,-не токмо не обижаюсь, но даже благоговею к сему повелению верховного патриарха и первого чиноначальника. Как глава, как полновластный владыка, поставленный над нами богом, он может приказать не токмо, чтоб я ехал, но даже влачить меня к себе лицом по земле связанного; я должен ему повиноваться безмолвно и сей же час отправлюсь в Ечмиацын».-В заключение сего ответа Сагак как человек горячий, сняв с ноги туфель, ударил несколько раз крепко по губам езуита, который делал ему предложения, сказав: «Я делаю сие для того, чтоб ты лучше помнил мой ответ и не забыл пересказать его тому, кто тебя послал ко мне для соблазна, чтоб я изменил церкви и законному моему повелителю!» После сего тот же час приехал он к Иоакиму и выговорил ему за то, что он утаил от него последнее повеление патриарха; а через несколько дней, раздав по церквам все свои деньги, отправился в Ечмиацын. Таким образом, Сагак, показав собою пример смирения и повиновения к постановленной власти, стяжал себе сугубое от обоих патриархов, иерусалимского и константинопольского, и от всех тамошних армян удивление и уважение.

Патриарх Лука, узнав о его прибытии, выслал ему навстречу-версты за четыре от монастыря-все чины монастырские с хоругвями и пением, стараясь оказать тем должное ему уважение. Но Сагак по смирению своему остановился; не хотел продолжать своего пути и послал просить патриарха, чтобы он вместо всей церемонии прислал ему свое благословение. Патриарх вышел ему в стретение за крепость и, приняв с благословением, повел его сам прямо в церковь, где Сагак повергнулся пред ним и целовал его ноги. Лука оставлял его при себе, но Сагак упросил его отпустить для спокойствия в означенный монастырь Рипсимии и поставить туда начальником бывшего при нем в монастыре Фаддея архимандрита Иоаннеса, где построил себе особую келью и скончался.

Я дожидался обратного прибытия в келью патриарха напрасно; он проехал прямо в Ечмиацын, а вслед затем по установленному издревле правилу все имущество Сагака было взято в Ечмиацынский монастырь. Патриарх, по-видимому, забыл и меня, и свое обещание, а может быть, и Сагак в продолжение несколька дней вышел из его памяти. Итак, не получив даже и того, что было самим Сагаком завещано, возвратился я в свое селение. Я имел глупость щеголять там в своем платье и дразнить зависть наших богатых, забыв, что уже не имею никакого покровительства и защиты. Учитель мой и еще некоторые другие заметили мне мою неосторожность, советуя скорее все продать и оставить только самое необходимое. Я поступил немедленно по сему совету и только что не остался нагим и босым, т. е. что, между прочим, предоставил себе одни изрядные чулки, так как худого у меня ничего и не было; но и сии чулки сделались вскоре причиною моего страдания.

В одно время случилось мне идти мимо Ечмиацынского монастыря. Прежний управляющий селением уже умер, а на место его поставлен был другой; и сей новый управляющий, по несчастию, сидел в то время пред воротами монастырскими с некоторыми людьми нашего селения. Завистливое его око увидело на мне чулки. Он спросил про меня у окружающих, и ему ответствовано, что я сын такой-то бедной вдовы и находился при Сагаке. Заключение тотчас было сделано, что я воровал у Сагака и на этот счет щеголяю, несмотря на то, как всем было известно, что Сагак, благодетельствуя мне, старался одевать меня лучшим образом и что я все имею от него. Ко мне подбежали, остановили и привели пред управляющего. По приказанию его привязали меня к цепи, которою заграждаются ворота, и били палками по следам; управляющий сам допрашивал меня, чтоб я признался в воровстве, которого не сделал. Я свидетельствовался всеми, что Сагак сам давал мне все нужное, но сего не слушали, ибо жадный монах хотел только узнать, нет ли у меня еще чего-нибудь такого, что могло бы быть ему приятно и что без всякого сомнения от меня бы отняли. Я терпел мое мучение с некоторым родом мужества, которое вселяло в меня пророческое предвещание о том праведного старца.

Меня перестали бить, по обыкновению, не прежде, как уже исчез мой голос. Насытившись моим мучением, монах объявил мне, что он дает мне три дня отдохнуть и чтоб я на четвертый день явился к ним в монастырь для служения; в противном же случае угрожал, что прикажет меня в селении убить до смерти. Во время наказания подошел муж моей сестры, и, как скоро меня развязали, то он, взвалив меня на свою спину, стащил в дом едва живого. Я пролежал две недели, не вставая с постели. Однажды собрались ко мне мой учитель и некоторые товарищи; они все советовали мне, чтоб я куда-нибудь удалился на чужую сторону, чем терпеть такие мучения. Я более всех чувствовал сию необходимость, но по странному, врожденному любопытству горестно было мне оставить мою сторону, не осмотревши тех древностей, о коих я только слыхал, но не имел случая осмотреть. Брат мой собирался ехать в Ериван; я просил его взять меня с собою и после осмотреть старинный монастырь Кегард, стоящий на одной горе, от Еривана к востоку на сутки, построенный армянским царем Тридатом. Я подговорил с собою еще одного охотника, и втроем отправились в Ериван верхами. По исправлении братом своей надобности поехали к Кегард. Мы проехали мимо деревни Джафаровой, Червез, в которую я был от него назначен управляющим, и ночевали на дороге в деревне Норк, в которой находятся хорошие мастера каменной посуды и изрядные виноградные сады. На другой день, продолжая путь наш, издали смотрели мы на развалины древней столицы армянской Карни, стоящей на гористом берегу реки, называющейся тем же именем. Место сие, обратившееся в пустыню, усеяно было разными плодоносными деревьями; но мы никак не смели отважиться, чтоб приближиться к нему по опасности от разбойников, кои, может быть, там находились, и частию от зверей, кои обыкновенно в таких местах наиболее водятся, где есть плоды, которые они одни только и собирают.

Не в дальном от горы расстоянии находится крепость, большею частию обращенная в развалины, построенная помянутым армянским царем Тридатом, жившим за 1500 лет.-Крепость сия примечательна тем, что построена вся из дикого шлифованного камня; думать надобно, что она раскопана единственно для свинца, который употреблен был при кладке ее, и железа, коим связаны камни. Многие приходят сюда доставать свинец для литья пуль, да и самый камень берут для печей, потому что он более всех терпит жар. Потом взошли мы на гору и достигли до монастыря Кегард. Он стоит подле самой реки Карни, которая, выходя из сей горы сверху, течет по глубокой впадине, или пропасти, а потом упадает на самый низ каскадом, на довольно далекое расстояние от горной стены, так что между стеною и водою можно стоять, как в большом фонаре, что составляет весьма приятное и вместе величественное зрелище. Шум сей реки производит род некоторой согласной музыки, и по крайней мере приятный для моего слуха, однако так силен, что вблизи если кричать, то едва можно разбирать слова. Монастырь Кегард (что значит копие) выстроен Тридатом по крещении его во имя того копия, которым был прободен спаситель наш и которое теперь находится в Ечмиацыне. Он весь из тамошнего камня красного цвета, коего свойство хотя довольно мягкое, но мокроты не боится. Монастырь сей еще во всей целости; но сколько стоит веков в запустении?-сказать точно не можно. Далее в гору находится чудесная церковь Арзакану, названная так по месту ли или по имени строителя, мне неизвестно. Она высечена вся в одном большом камне со сводом; нет в ней ничего приделанного из постороннего вещества; образа высечены на стенах так, как и купель выделана на приличном месте, не отдельно от общего основания камня. Свет входит с верхнего отверстия. Пространство ее может вмещать до 200 человек. В левой стороне церкви, внутрь камня находится натуральная или сделанная, точно того не знаю, пространная пещера, в которой видны нам были несколько человеческих костей погребенных здесь умерших; посредине же церкви стоит открытый ключ, коего вода чрезвычайно чиста и приятна, но весьма холодна. Воздух в церкви также холоден, но совершенно свеж, и, казалось, не было ни малейшей сырости.-Главное кладбище здесь, по-видимому, было под горою. Здание сие без сомнения стоило величайшего труда и немалых издержек. Выше и около, по разным местам от монастыря и церкви находятся многие пещеры пустынников; в одной из них между камней нашел я довольное количество смолистой материи черного цвета, имеющей запах довольно приятный. Когда я взял несколько сей материи, то на место ее тотчас выступила новая, из чего надобно заключать, что оной находится тут в большом изобилии. Местоположения горы чрезвычайно приятны и усеяны плодоносными деревьями, по большей части ореховыми, называемыми грецкими. Здесь находятся различные звери: олени, волки, медведи и др. Персияне, приезжающие сюда на звериную охоту, утверждают, что в ночное время не однажды случилось им видеть в горе горящую свечу или лампаду, но, приближаясь к сему огню, только что хотели войти в то место, где он казался горящим, то свеча или лампада исчезала, и они оставались в темноте. Вообще, место сие приводит в некоторый священный восторг.-На возвратном пути ночевали мы в деревне Норк, и на другой день приехали мы в Ериван. Здесь просил я брата убедительнейшим образом, чтоб поехал со мною еще на Араратскую гору, а если не может решиться удовлетворить моему любопытству, чтоб осмотреть стоящего на южной стороне оной горы монастыря Хор-вираб (что значит глубокую яму, над которой он построен), то по крайней мере проводил бы меня к ближайшему монастырю, построенному мыцпинским архиепископом св. Иаковом около 1300 лет на самой подошве горы, на западной ее стороне, и на том самом месте, где праведный Ной, сошед с вершин Арарата, посадил первое виноградное дерево и развел виноград, и потому называемый Эарк-Уры (первонасажденный виноград, или виноградное дерево); в обоих сих монастырях в тогдашнее время находились еще монашествующие, а теперь запустели. Последний примечателен потому, что означенный мыцпинский архиепископ, святой Иаков, как говорит предание, св. отец, вознамерясь достигнуть вершин Арарата, где остановился Ноев ковчег, принес о том господу богу усердное моление и отправился в свой путь, но когда, быв утружден шествием своим, для подкрепления изнеможенных сил предавался отдохновению, то по пробуждению от сна каждый раз находил себя опять нанизу или не в дальном расстоянии от того места, от которого начинал свой путь, и таким образом трудился целые семь лет, пока напоследок явился ему во сне ангел, который, дав от ковчега кусок негниющего дерева, сказал, что бог, не хотя презреть вовсе его трудов и моления, послал ему для удовлетворения любопытства его сей кусок дерева; но что ковчег мог бы он видеть только тогда, когда бы возмог возвратиться в недро родившей его матери и там рассматривать внутренние утробы ее. Иаков, восставший от сна своего, нашел подле себя данное ему ангелом в видении дерево. В засвидетельствование грядущим векам сего происшествия просил он от бога показать и оставить навсегда на сем месте какое-нибудь чудо; и по сему-то прошению открылся на том месте ключ, который и до днесь находится, не более как с одну версту выше от монастыря. Ключ никуда не истекает, и вода его имеет следующую чудесную силу: в окружности тамошнего места находятся небольшие черные птицы. Сии птицы в малом числе, как я видел, следуют в некотором расстоянии за оною водою, когда привозили ее в наше селение, и утверждаю как истину, что, кроме того места, где находится ключ, нигде их не видно. Когда на хлебных полях покажется много червей и особенно при нападении саранчи, тотчас берут означенную воду и бросают над полем по воздуху; помянутые птицы вдруг бог знает откуда берутся наподобие густого облака и, бросаясь на то поле, поедают саранчу, всякий вредный червь и тем спасают хлеб. Сию воду берут в Грузию и в окружные области турецкого и персидского владения и употребляют в подобных случаях даже и магометане, но отнюдь не должно ставить ее на землю или на пол, но держать всегда висящую, ибо в противном случае она потеряет сказанную силу свою. Я готов был подвергнуться всяким опасностям, чтоб видеть оное место своими глазами; но брат мой никак не мог на то решиться, опасаясь попасться на разбойников; в самом деле, в наших местах, чтоб ехать без опасности, всегда собираются караваном человек 10, 15 и более. Итак, принужден я был возвратиться с ним в Вагаршапат и там продолжал жизнь самым скрытным образом, так что меня считали в бегах. Спустя несколько времени учитель мой уведомил меня, что архимандрит Карапет, любитель перца, сделан епископом и наместником в Георгиевском монастыре и советовал, чтоб я для лучшей безопасности прибегнул опять под его покровительство. Я совет сей принял тем с большею радостию, что совершенно знал простоту и нрав Карапета и как будто предчувствовал, что буду жить у него в довольстве. На другой же день до солнечного восхождения вышел я из своего селения, прошел Аштарак, достиг монастыря (отстоящего от Аштарака примерно верстах в пяти, на подошве Аракатской горы) и прямо явился к Карапету. Вступление мое начал я со всевозможным умилением, хотя малоискренним или и совсем притворным, что, чувствуя прежние его благодеяния, имею к нему сердечную привязанность и желаю паки употребить себя на услугу ему со всем усердием. «Итак, ты возвращаешься ко мне, как блудный к своему отцу!..»-«Так точно, батюшка».- «Ну так стань же на колени и принеси свое раскаяние!»-Я тотчас понял, что простодушному епископу захотелось видеть сцену евангельской притчи и самому быть при том первым действующим лицом.-Став на колени, говорил я: «Согрешил на небо и пред тобою и несмь достоин нарещися сын твой; но умилосердись надо мною и повели причесть меня хотя к рабам твоим».-Подняв меня с тоном, изъявляющим совершенное примирение и любовь, сказал: «Ну встань, сын мой, я нашел теперь погибшую мою драхму».-После сей небольшой церемонии я должен был пересказать ему кое-что из моих приключений, но утаил то, что вытерпел от нового управляющего и что я приведен к нему не доброю волею, но бедственным положением моим и безнадежностию спасти себя без его покровительства. Я был для него также весьма полезный человек и удостоился всей его доверенности, имел на своих руках приход и расход; был свободен во всем и делал что хотел; часто езжал в Аштарак, и хотя после покойного архиепископа Сагака осталось у меня не лучшее платье, но и такового ни у кого почти там не было, что и подало повод заключить, что я имею большие деньги.-В сем монастыре, который персияне называют Могни, думать надобно по прежнему названию места сего или какого-нибудь селения, на нем бывшегося, имеются мощи св. великомученика Георгия, хранящиеся в стене между олтарем и ризницею. Христиане, а еще более персияне весьма часто приходят сюда молиться святым мощам о избавлении от болезни, которая существует только в одной Персии и как будто природная по тамошнему климату. Болезнь сия состоит в том, что сделается в лице чрезвычайное воспаление, сопровождаемое опухолью и нередко большими по нем шишками, подобными наростам дикого мяса. Персияне при сем случае приносят еще и жертвы из разных чистых животных, которые закалаются на монастырском дворе и раздаются по частям бедным. После сего всякий с усердием и верою молящийся-христианин ли, или персиянин-получает от помянутой болезни весьма скорое избавление. Сверх того приходящие молиться мощам кладут и деньги. Деньги сии безотчетно были в моем управлении. Я мог показать их в приходе, сколько хотел, и потому-то никогда не отдавал их епископу сполна, но всегда отделял из них изрядную часть и раздавал тихонько бедным и особенно собиравшимся из принадлежащей к монастырю небольшой деревеньки для испрошения от молельщиков милостыни; для своих же надобностей я пользовался, впрочем со всевозможною умеренностию, из других доходов, собственно принадлежавших епископу.

Так как я имел совершенную свободу, то брал с собою надежного человека и осматривал находящиеся на Аракатской горе в великом множестве старинные церкви и монастыри, стоящие в запустении. Они большею частию находятся еще в целости и точно как новые, а некоторые в развалинах.-Здесь все представляет человека лютым, хищным и губительным. Правда, что кочующие там народы, каковы лезгинцы, курды и прочие, а частию некоторые из персиян, им подобные, только имеют образ человеческий, но, впрочем, чужды всякого человечества и столь зверонравны, что едва ли уступают в том и самым лютым зверям, исключая некоторых случаев, например гостеприимства лезгинцев. Оно составляет у них столь священную обязанность, что если бы к кому из них, хотя убийца сына или брата его, успел сделать прибежище и заявить себя в виде гостя, то уже тот должен не только оставить свое над ним мщение, но еще на то время и защищать его от других.-

Наслышавшись прежде о находящемся за сим монастырем разоренном старинном городе Карпи, называвшемся так по названию реки Карпи, а более о жителях сего города, которые отличны от всех прочих тамошних народов своим плутовством и обманом, что составляет природный их характер, поехал я однажды осмотреть сие место, расстоянием от монастыря верстах в пяти или шести, и чтоб увидеть своими глазами одну тамошнюю церковь, обагренную кровию сих жителей, коих, как говорят, до 500 душ мужей и жен изжарили лезгинцы или другие разбойники, на кровле сей церкви. Приехав на место, в самом деле нашел я все стены сей церкви (бывшей во имя архангела Гавриила) окровавленными. Во время случившегося в том краю, лет двести назад, всеобщего возмущения некоторые жители города Карпи при нашествии помянутых разбойников разбежались, а другие для защищения забрались со всем имуществом на кровлю показанной церкви, которые у нас по большей части строятся так, чтоб могли служить и крепостью.-Разбойники не могли их достать по крайней мере без собственного вреда, не хотели оставить и целыми. Они наполнили внутренность церкви и, всю окружность ее обложив множеством деревьев и сухого хвороста, все это зажгли; несчастным не осталось никакого средства к своему спасению, и все погибли в пламени.-Город имел небольшую крепость, но как стены, так и дома большею частию находились в развалинах, кроме помянутой церкви и еще другой в нем находившейся, во имя Петра и Павла. Разбежавшиеся карпийцы живут ныне по разным селениям малым числом, и едва ли можно найти где-нибудь их более трех домов. Они действительно столь отличные плуты и обманщики, что про них еще исстари сложена басня, будто бы они обманули и самого черта следующим образом: черт имел какое-то право на поля их, они сделали с ним условие, что по созрении посевов верхняя часть должна принадлежать им, а нижняя черту. Они посеяли пшеницу: черту досталось только солома. На другое лето, черт взял осторожность в назначении своей доли и определил себе верх, а карпийцам низ. Они посеяли тогда свеклу, морковь и другие коренья, и таким образом черту досталась опять пустая трава.-

Между тем как я находился у Карапета, он был во ожидании, что я пойду в духовный чин, чего он желал чрезвычайно и о чем сделал мне предложение вскоре по моем к нему прибытии. На первый раз я отозвался, что мне должно испытать себя, измерить свои силы и наперед предуготовиться совершенным образом, чтоб быть достойным носить оное звание.- В другой раз отговорился моим несовершенством, которое в себе еще чувствовал, и Карапет снисходил всему, а напоследок в день вознесения, когда он хотел посвятить меня в диаконы, я притворился больным, и так посвящение меня отложено было до другого дня. Но в последующие дни я едва не отделался и от посвящения, и от самого Карапета женитьбою по следующему обстоятельству.

К ериванскому хану вошло множество жалоб от молодых армян и персиян, что отцы не хотят отдавать за них в замужество дочерей своих иначе, как за знатную сумму, которую бы они заплатили за них наперед, что, впрочем, по тамошнему краю есть дело обыкновенное; но требования отцов были столь неумеренны, что женихи и родственники их никак не в состоянии были оных выполнить.- Таковое корыстолюбие как вредное для благосостояния целых обществ и собственно тираническое для молодых людей, конечно, долженствовало быть тотчас истреблено, и хан сделал такое распоряжение, которое принесло ему весьма много чести и заслужило общую благодарность молодых людей обоего пола.-Он по всем селениям своего владения разослал повеления, чтоб каждое из них доставило к нему в сераль лучших девушек под опасением наказания за утайку. Повеление сие и нарочито разнесенный слух, что будто бы с тем вместе разосланы от него и шпионы, коих, однако, не было, столь устрашили всех отцов, что наперерыв старались искать дочерям своим мужей, дабы только не допустить их сделаться бесчестными жертвами ханского сластолюбия.-В нашем селении Вагаршапате, сколько мне известно, в одни сутки обвенчано было до 200 пар, одними только священническими свидетельствами, поелику толикого числа браков тайно и в короткое время совершить настоящим образом вовсе невозможно, каковым образом поступили в прочих местах.

Сей счастливый оборот дела в числе прочих пал было и на меня в Аштараке. У одного не весьма зажиточного жителя была дочь первая красавица из всех аштаракских девушек.-Со всею скоростию требовали от нее ответа, какого бы она желала иметь своим мужем. За нее сватались трое тамошних молодых людей. Правду сказать, я также ее любил, часто ходил к ним в дом и был известен за отличного из всех молодых людей сколько по моей учености, столько и по мнению, что я должен быть богат, а притом был первый человек и любимец у епископа. Я очень видел все сии преимущества, но, однако, мало помышлял о женитьбе, как между тем помянутая красотка избрала меня в женихи и просила родителей со всею убедительностию постараться, чтоб я был ее мужем. Отец тотчас прибегнул с просьбою к тамошнему священнику, чтоб принял на себя труд сего дела. Священник чрез мужа старшей дочери сего аштаракца прислал ко мне письмо с предложением о браке и представлял мне некоторые выгоды, о которых сам он будет стараться. Священник тем охотнее взялся состряпать мою свадьбу, что сам не менее интересовался мною и целил пристроить меня к тамошней церкви по совершенному моему знанию церковного порядка и служения, в чем сам он, как я заметил, не весьма был сведущ. И вправду сказать, из всех в тамошних местах грамотеев я лучше читал и знал церковный порядок, сколько можно видеть из вышеписанного, что везде, куда я ни приходил, отличался и заслуживал от одних уважение, от других зависть, а от иных побои. Письмо от священника получил я вечером и сделанному предложению по опрометчивости обрадовался. Желая уведомить о сем брата, чтоб он находился при моей свадьбе, тотчас нашел расторопного человека и написал к брату в Вагаршапат письмо, чтоб поспешил ко мне приехать в следующий же день. За доставление письма сего, так как надобно было в оба конца пройти верст до 80, заплатил я наперед 72 пары, что составит 120 копеек. Монастырские ключи были у меня, и потому, без затруднения вышед из монастыря, поздно вечером пришел в Аштарак и явился к священнику. Между тем помянутые сватавшиеся три молодца, проведав, что желаемая ими невеста идет за меня, прибегли к тамошнему голове, представили обиду свою, что чуждый человек отнимает у них невесту и что я, быв епископом назначен в духовное звание, хочу жениться скрытно от него.-Голова дал им позволение: если я нахожусь у них в селении, то, сыскав, хорошенько меня побить и потом представить к нему, а он препроводит меня к епископу.-Трое женихов прямо и едва не вместе со мною попали к священнику; но сей, сведав о жалобе и намерении недовольных, успел прежде меня спрятать, и, таким образом, той же ночи принужден я был возвратиться в монастырь и остаться холостым. Голова между тем не преминул на другой день явиться к Карапету и рассказать обо всем. Он не хотел верить, а я оправдывался даже и тогда, когда почти все селение противу меня свидетельствовало. Напоследок Карапет поверил больше свидетельствам, нежели мне; укорял в обмане и жестоко меня бранил. Как бы то ни было, но слава богу, что я остался холостым и свободным. Правда, я был бы священником, а священникам жить у нас довольно хорошо; их весьма уважают, как, напротив, при встрече с монашествующим и часто даже пред самим епископом никто не хочет снять шапки.-Я не знаю, что бы придумал Карапет со мною сделать, дабы меня у себя удержать, но знал наверное то, что мне отделаться от него надлежало бегством.-Однако новое обстоятельство по пробытии моем у Карапета около двух месяцев предупредило и то и другое и заставило бежать не меня одного, но и всех жителей и монахов, оставив одни стены. На третий день после того как уничтожилось свадебное мое намерение, вдруг прислано было от ериванского хана повеление, чтоб жители области для безопасности своей, забрав свои имущества, удалились по известным убежищам, ибо дошел слух, что шах идет с войсками на Ериван.

Итак, я со всеми монашествующими отправился в наше селение Вагаршапат и там остался, а Карапет с братиею вошли в Ечмиацын. Жители вагаршапатские, также заблаговременно, свезли туда все свое имущество.-Каждому семейству назначено было там местопребывание. По всей области для надежного убежища от неприятельского нашествия только и есть две крепости-Ериван и Ечмиацын. В общей опасности я был безопаснее и не страшился нашествия неприятелей, имев в собственном месте жесточайших. В это время как все гнездились в крепость монастыря, прибыли в Арзерум (от Баязита на 6 суток ходу) из Царя-града и других дальних мест 150 человек армян, следовавших в Ечмиацын на поклонение, и предварительно о сем уведомили патриарха.-Лука в ответ к ним, описывая положение дел и опасность, которая неизбежно предстоит им от персиян, советовал отложить им приезд их до удобнейшего времени; но из них нашлось 70 человек столь ревностных, что решились на все, даже если бы это стоило им и жизни. Они прибыли в Ечмиацын и, удовлетворив своему желанию и усердию, пробыли в монастыре трое суток, а между тем возвратный их путь сделался еще опаснее и затруднительнее; ибо персияне начали уже разъезжать партиями даже за Баязит и переходили реку Ерасх к ечмиацынской стороне. Почему поклонники просили патриарха, чтоб для безопасности дал им из нашего селения 50 человек вооруженных провожатых. Брат мой назначен был в число оных, а я пожелал ехать добровольно, с тем чтоб от своего отечества удалиться навсегда. Я не желал уехать тайно от матери и пришел с нею проститься. Я убеждал ее согласиться на мой отъезд тем именно, что нетерпим в селении и чего должен еще ожидать вперед. Сверх того, если шах возьмет Ериван, то по обыкновению от всякого места потребует пленников, и так как я во всяких неприятных случаях всегда был первый, то и тогда взят буду первый же, и в таком случае нельзя уже иметь надежды, чтобы я с нею когда-нибудь увиделся. Отъезжая же с одноверцами, могу удалиться заблаговременно от всех ожидаемых опасностей; никогда не забуду ее воспитания и всех обо мне родительских попечений и употреблю все силы, чтоб на чужой стороне снискать помощь как для себя, так и для нее; но все мои резоны не были приняты, и бедной моей матери расстаться со мною было очень горестно. Она желала меня удержать по горячему своему нраву проклятиями, но я имел, так сказать, отчаянную решительность, ибо положение мое действовало на меня сильнее всякого другого убеждения, и я отправился с караваном поклонников.

Не доезжая до кустарников Елгона, коим усеяны прибережные места реки Аракса, увидели мы издали едущих персиян, человек до ста. Командовал ими старший сын макинского султана, где находится вышеозначенный монастырь св. Фадея. Спастись от них было невозможно, они нас настигли и как поклонники были турецкие подданные, то потребовали с них с каждого человека по пяти червонцев, которые им тотчас и были заплачены. Наши провожатые, наверное, не уступили бы персиянам; подрались-и без сомнения разбили бы их; но не смели сего сделать; ибо один из младших сыновей султана женат был на родной сестре хана и жил в Ериване. Только что достигли мы до берега и стали искать брода, как та же толпа опять напала на нас под предлогом, что они ищут места переправиться, и, возобновив свои требования, не внимая никаким убеждениям, настояли, чтоб им заплатили еще по 10 червонцев с каждого человека; но при сем дали клятву, что оставят путешественников с покоем и даже проводят благополучно. Деньги были заплачены на месте. Провожатые, имея обязанность проводить их только до берега Аракса, подозревая, что персияне не останутся довольными и на дороге ограбят путешественников наших совершенно, советовали мне все вообще не подвергаться видимой смерти и возвратиться с ними в свое место. Брат мой также убеждал меня возвратиться к матери и не огорчать ее моими опасностями, коим неминуемо подвергнусь на другом берегу. Справедливость сих представлений была очевидна, и я согласился поехать назад. В самом деле, дня через два услышали мы от некоторых пришедших из Баязита, что путешественники лишь только что переправились на другой берег и прошли некоторое расстояние, то персияне атаковали их, отняли у них все и самих почти всех изрубили, кроме человек десяти, кои успели от них ускакать.-

Не успел я показаться в селении, как с насмешкою начали вопрошать меня, давно ли я возвратился из путешествия, каков Константинополь, что там делается и прочее; а некоторые из соседей уведомили меня, что мать моя в отчаянии в доме Иова, молится богу пред евангелием, чтоб я возвратился к ней. Я тотчас пошел в оный дом; мать моя действительно стояла на коленях пред тем евангелием и молилась. Увидя меня, она, как сама мне призналась, сочла меня за привидение, но, уверившись, что я явился к ней в самом существе моем, обрадовалась несказанно. Я возвратился с нею в наш дом, преследуемый теми же насмешками праздных людей.-

После того не прошло недели, как приехали в наше селение из Тавреза с товарами тифлисские купцы, коих в караване с работниками было человек до 50, почти все армяне. Они следовали в Тифлис и были вооружены, как говорится, с головы до ног. Тифлисские жители или грузинские подданные славились в то время за людей самых отважных и храбрых. Добрый мой учитель, не упускавший ни одного случая к моей пользе, и на сей раз решительно присоветывал мне воспользоваться оказиею уехать с сим караваном. Один из сельских священников, находившийся прежде в Тифлисе, был знаком с одним купцом из того каравана. Учитель мой вместе с ним упросили сего купца взять меня с собою, с тем чтоб доставить в Россию, ибо он имел непременное намерение туда ехать со своими товарищами. Он согласился и дал верное слово исполнить их поручение сколько возможно лучшим образом. Учитель мой отдал ему находившиеся у него на сохранении мои деньги 30 рублей. Наконец в воскресенье, 15 июля (1795 года), утром рано купец сказал мне, что они выедут до полудня и чтоб к тому времени я собрался. Я тотчас бросился в свой дом, и, по счастию, мать моя была у моей сестры, а брат ушел в монастырь к обедне; оставалась одна невестка.-Уведомив ее, что я отъезжаю, просил изготовить мне что-нибудь на дорогу съестного. Но она в том мне отказала с грубостию, сказав, что я не хозяин в доме и ничего не принес, а потому не имею права ничего и требовать. Озлобленный таковым ответом, я на прощанье изрядно ее выругал и, взяв сам несколько сыру, хлеба и три курицы, отнес последние к соседке, которая мне тотчас их зажарила. Собравшись таким образом, выехал я из Вагаршапата навсегда, имев тогда от роду 20 лет.

Некоторые из товарищей моих просили меня, чтоб взять их с собою, но я отвечал им, что, отваживаясь на все, не знаю, что со мною будет-живот или смерть, и вернее полагаю первое; они же, напротив того, не имеют столь сильных побудительных причин, как я, подвергаться вероятным опасностям, и таким образом от них отделался. Я распрощался только с одним учителем и тогда, как купец велел мне собраться.

Сей добрый человек дал мне спасительные наставления еще накануне, и я считаю долгом в засвидетельствование его благочестия, благоразумия и моей признательности поместить здесь хотя некоторые отрывки оных, кои для лучшего памятования в тот же вечер, как и историю моей матери, бросил на бумагу.-

«Ты, любезный друг мой,-говорил он мне,-теперь уже в совершенных летах, испытал многое, можешь разуметь и различать худое и доброе. Отъезжая на чужую сторону под покровительством одного бога, ты не знаешь, что еще ожидает тебя вне твоего отечества.-Благоразумный человек всякий новый случай, всякое предначинание рассматривает прежде с самой худшей стороны; предполагает более неприятные следствия, рассуждает о средствах и, так сказать, запасается наперед мужеством переносить все огорчительное. Таким образом он менее ошибается в надеждах своих; действует правильнее; огорчается тем менее, чего ожидал прежде, и с большею удобностию преодолевает то, что наперед обдумал и к чему готовился.

Ты испытал более зла, нежели сколько видел себя посреди добра.-Ты испытал на самом себе, и самые жестокие страдания дали тебе познать, что человек, к несчастию, бывает исполнен более злобы, зависти, ненависти и всех пороков, губительных для подобного ему человека и унижающих его пред всеми дышущими тварями.- Сколько ни силен человек в произведении зла, имея способность изобретать к тому многие средства как тварь, одаренная разумною душою; но он менее бы опасен был, если бы, подобно прочим животным, не умел скрывать своих намерений и чувствований, что хочет произвести зло, под личиною доброй воли и благорасположения. Таким образом, неблагодарный человек своему создателю, сотворившему его с свободною волею по образу и по подобию своему, употребляет во зло и то и другое.- Соображаясь с сею горестною истиною, испытанною самим тобою во многих приключениях, советую тебе поставить за правило располагать не только действиями, но и каждою мыслию со всевозможным благоразумием и осторожностию; не говорить даже ни одного слова опрометчиво, не обдумавши. Старайся изыскивать друга и заслуживай справедливое право на его дружбу; будь ему верен; но при сем помни замечание древних мудрецов, чтоб по слабости и без необходимой нужды не вверять своей тайны, дабы не сделаться рабом не знавшего ее. В таковых случаях легко можешь ты подвергнуться крайности; быть принужденным делать то, что добрые твои свойства отрицают и что может навсегда очернить и отяготить чистую совесть.-Будите мудры, яко змии, и целы, яко голуби. Разум слов сих заключает в себе наставление, чтоб мы старались быть благоразумны, но вместе с тем невинны и чисты в наших намерениях и поступках. Следуя сему, непредосудительно быть хитрым, но без коварных ухищрений, чтоб хитрость твоя была бы не иное что, как одно чистое благоразумие и самосохранение от несправедливости, измены или коварства других. Будь добр и простосердечен, но блюдись, чтоб простодушие, толико приятное богу и человекам, не было в тебе следствием глупости или соединено с нею. Истинный свет высшей благодати пребывает в душах благих и непорочных; основанием свойств сих есть простота сердца, единственная подруга невинности; а соприсутственный ей страх господен есть начало мудрости и не заходимый свет чистого разума. Берегись быть строптивым и беги от строптивого: «с избранным избран будеши, и со строптивым развратишися». При огорчительных встречах воздерживайся от гнева и не будь вспыльчив. Запальчивость подобна огню, который, истребляя подверженное ему, исчезает после и сам. Человек запальчивый, не умеющий управлять злыми движениями сердца своего, делается безумным, нестерпимым; отгоняет от себя людей; теряет их уважение; истребляет любовь и расположение к нему других, необходимейшие союзы для каждого во взаимных отношениях общежития; а вместе с тем, так сказать, истощает самого себя. При встречах с таковыми людьми будь воздержан, терпелив и кротостию старайся предупреждать раздражение и запальчивость их, наблюдая только за их намерением, чтоб не подпасть от них какому-либо действительному злу; будь подобен воде, которая все на себе носит, все в себя принимает и угашает пламя. Река, какое бы ни было сделано заграждение, чтоб остановить течение ее, мало-помалу преодолевает все препятствия и открывает себе тот же или другой путь. Ты вступишь в новый свет; может быть, достигнешь благополучно до народов просвещеннейших; будешь находиться там, где есть много мудрых и разумных: старайся искать случаев научаться от утонченных их разумений; но более всякого возможного зла берегись от них тех умствований, которые нечувствительно заводят в разные заблуждения под видом истины христианского учения. Убегай их и не допускай до слуха своего, коль скоро увидишь, что они противны известным основаниям веры и делают превращения по воле разума и по наклонению страстей человеческих. Это такие привидения, которые слабого человека сначала прельщают, а потом погубляют его; и для того старайся употреблять все твое внимание, чтоб разделять пшеницу от плевел. Не желай и не ищи сделаться слишком разумным; но учись быть благорассудительным; будь верен своему закону и старайся утверждаться в вере, которая познается самыми простыми понятиями. Разум, не управляемый ею, есть уже безумие, паче безумия бессловесных. Где будешь находиться, будь усерден, покорен и верен тамошнему государю и постановленным от него властям. Несть власти иже не от бога. Испытавши столько страданий, ты привык почти ко всем трудностям жизни; чтоб не поступать опрометчиво ко вреду себе, благоразумие требует не обольщаться никакими суетными надеждами и даже не желать скорого поправления твоих обстоятельств; но быть терпеливым и приближаться к тому постепенно и путями правильными. Случиться может все: лучше, нежели желаешь, и скорее, нежели ожидаешь; но предоставь все промыслу; будь добрый человек, уповай на бога и верь, что он знает лучше нас доброе наше; мы же часто желаем того, что может послужить ко вреду нашему, и чего мы ни предвидеть, ни предупредить, ни отвратить не в силах. Если же, по милости божией, достигнешь ты до благополучного и довольно во всем состояния,-будь умерен и воздержен от всего; не употреби во зло и ко вреду самому себе благих твоего создателя, а паче не надышайся, не превозносись гордостию, толико противною богу, всем небесным силам и каждому человеку».-За сим помянул он мне и о прочих смертных грехах; подтвердил наблюдение заповедей, и особенно о любви к богу и ближнему; растолковал в подробности все их значения, следствия и воздаяние. Наконец, в заключение сказал мне из псалма: «Удаляйся от зла, твори благо, ищи мира и взыщешь его».

Сей добрый мой наставник вскоре после отъезда моего поставлен был во священники, в каковом сане и поныне проводит жизнь свою с довлеющим благочестием.

Караван поехал по Абаранской дороге чрез Аштарак. Купец приказал своему работнику взять от меня мою ношу и положить на лошадь; я шел с одним только ружьем. Отошедши версты на три от своего селения, я благословил бога, что избавился оттуда, ибо по тогдашнему опасному времени знал, что на такое расстояние преследовать меня не будут. Караван остановился в Георгиевском монастыре, где я жил у Карапета. Аштаракские жители также выбирались в свои пещеры, находящиеся в неприступных каменных высотах реки Карпи, или, яснее сказать, в боках пропасти, по которой течет оная река при Аштараке. В пещеры сии не иначе можно входить, как по веревкам на блоках и точно так, как обыкновенно штукатурят и красят большие дома, поднимая штукатура на веревке в ящике. Между тем человек по десяти и более назначаются посуточно в селении быть караульными; наведываться по окрестностям от проезжающих или проходящих о обстоятельствах и примечать за нашествием неприятеля.-Из числа сих караульных случилось быть одному молодому аштаракцу, которого я учил грамоте. Он был из хорошей фамилии и малый не дурак. Пришедши к нам в монастырь с прочими узнать, что делается и что слышно в Ериване или у нас, известно ли о неприятеле и прочее, он рад был нашему свиданию, расспрашивал о моих обстоятельствах и о намерении, куда хочу ехать. На другой день обещал принести мне из селения несколько провизии на дорогу. Я считал себя совершенно уже свободным и отнюдь не воображал повстречаться с кем-либо из нашего селения, как на другой день вдруг появился мой брат в числе десяти человек. Они за сто рублей взялись проводить одного отставшего от нашего каравана купца и настигли нас в монастыре; но мой брат сказал мне, что он приехал собственно только за мною, и потому упрашивал и требовал, чтоб я возвратился с ним в селение. Я, напротив того, убеждал его оставить меня с покоем, не возвращать опять к мучениям и не срамить в караване как беглеца; но он хотел непременно, чтоб я исполнил его требование. После сего не оставалось мне ничего более, как дождаться моего аштаракского приятеля, и нарочно стерег, чтоб поговорить с ним наедине. Не прошло часа, как он приехал с обещанною провизиею. Я встретил его за монастырем, уведомил о приезде брата, моего требовании и просил, чтоб он в доказательство дружбы своей постарался меня выручить из сих хлопот и избавил бы от брата. Друг мой охотно за сие взялся, поскакал обратно в свое селение и, подговорив наперед человек до тридцати удальцов, своих товарищей, вступился потом за меня и уговаривал брата оставить меня в покое, представляя ему, что он из одной только прихоти хочет подвергнуть меня стыду и возвратить к страданиям. Я также говорил ему, что еду на чужую сторону не с тем, чтоб забыть его и мать нашу, но с тем, что если буду благополучен, то все свои приобретения разделить с ними и успокоить их. Но брат, не зная и не ожидая того, что мною приняты решительные меры, упорствовал в своем требовании и не убеждался никакими резонами. Тогда аштаракский мой друг сказал ему: «Ну так послушай же: когда ты не хочешь согласиться на то по доброй воле, так после не пеняй, если мы обратимся к другим средствам. Пусть брат с тобою возвратится; но он недалеко уйдет от монастыря; вас только десять человек, а у нас готово тридцать; мы на вас нападем, изрубим всех в куски и дадим ему свободу ехать туда, куда хочет».-Брат мой увидел тогда свою слабость, безумие и удовольствовался только укоризнами, что я обманул его, присоветовав ему жениться, и, обещавшись сделать то же, теперь оставляю его одного. Я старался его утешить всевозможными уверениями о моей любви, непременном усердии и с тем распрощался. Но благодаря усердного моего друга за важную его услугу, обещал ему при случае, если буду в состоянии, доказать мою благодарность также самим делом.

Караван наш пробыл в монастыре трои сутки, разведывая о безопасности пути. На четвертый день, следуя по берегу реки Карпи, вступили мы на подошву Аракатской горы с северной стороны и остановились провести там ночь близ старинного монастыря Кенац-Пайта (живоносного древа). Монастырь сей построен по случаю принесения туда части живоносного древа креста господня. Он называется также Сагмоса-Ванк, что значит псалтырный монастырь: ибо псалтырь читается в нем день и ночь. Оное древо производило такие чудеса, что когда выносимо было на поле, то находящиеся на нем змеи бежали от лица его и делались слепыми; ныне же в том месте хотя и водятся змеи, но никакого вреда не причиняют.-

Наутро дошли мы до того самого места, которое называется Амаран, что значит летнее место. Оно идет на весьма большое пространство, почти ровною долиною; и повсюду имеет превосходную траву и ключи. Отменно приятный воздух его прохлаждает путешественника; подкрепляет изнуренные его силы и вливает в чувства некоторую особенную отраду.

Здесь увидели мы в некотором от нас расстоянии человек до ста вооруженных. Приметя, что они, разделясь на две партии, хотели напасть на нас с двух сторон, тотчас остановились; сняли вьюки и, как обыкновенно водится, сделали из них род батарей; лошадей поставили в средину и начали стрелять. Хищники, увидев сильное сопротивление, хотя и оставили нас, но мы принуждены были пробыть тут до другого дня и употребить это время на прилежнейшие разведывания по окрестностям, чтоб нечаянно не встретиться еще с подобною толпою, засевшею в каком ни есть закрытом месте.- Наутро пустились опять в путь и шли с такою же осторожностию. Пред вечером увидели в правой руке довольно большой лагерь, расположенный в низкой долине, при котором находилось много верблюдов и быков, лошадей и несколько баранов; почему и заключили, что это семейства какого-нибудь целого селения, укрывающиеся от опасностей военного времени. Остановясь провести тут ночь, караванщики послали в лагерь просить для себя какой-нибудь пищи, и узнали, что это были жители Нахичеванской области, из селения Гара-дага (черная гора), следовавшие для укрытия себя в Шуракал, укрепленное место турецкого владения. Часть из них были армяне, а более персияне.-От них принесли к нам кислого молока, сыру и хлебов.-Между тем подъехали к каравану нашему с другой стороны несколько человек и говорили с купцами по-грузински. Я хотя не знал по-грузински, но в разговоре заметил слово джашуш, которое значит шпион. По движениям наших купцов мог я заключить, что они уведомляли тех шпионов о нахичеванцах, а услышав имя их предводителя, догадался, что он по тогдашним обстоятельствам ищет также кого-нибудь разбить из не принадлежащих к подданству Грузии и что бедные нахичеванцы, снабдившие нас пищею, непременно должны быть разбиты и ограблены; почему я решился каким-нибудь образом уведомить их о сей опасности. В караване нашем находился еще другой подобный мне путешественник, молодой человек из деревни Плур, с которым я познакомился уже на дороге. Открыв ему мое замечание, нашел его не меньше готовым употребить себя на спасение невинных людей; я научил его как можно скрытнее сходить в лагерь и уведомить путешественников о предстоящей им опасности. Он принял сию комиссию охотно и тотчас ее исполнил. Упомянутый предводитель находился тогда с пятьюстами человек в Памбакацоре, на два дня ходу от того места, где мы стояли; и потому нахичеванцы, предуведомленные об опасности, для спасения себя успели уклониться к Еривану как ближайшему для того месту. В следующие два дня достигли мы до Памбакацора без всяких приключений и узнали, что предводитель уже выехал для своей добычи; но, сведав, что путешественники удалились под Ериван, не посмел туда их преследовать и возвратился на свое место. К несчастию, он застал нас в Памбакацоре, и неудача его стоила жизни несчастному плурцу, ибо предводитель в рассуждении сего прямо обратился с подозрением на наш караван. Купцы и их работники не могли сего сделать как грузинские подданные; я находился безотлучно с тем, кому был поручен, и потому все указали на бедного плурца. Предводитель, не спрашивая признания, прямо приказал убить его, что подданные его тотчас и исполнили. Между тем как его били чем и по чему ни попало, я объят был смертным страхом и возносился к богу всею моею душою, ожидая равной участи, когда плурец укажет на меня как на главного виновника того дела, за которое приказано лишить его жизни; но он, решившись великодушно принять все мучения и умереть один, не подал никакого к тому вида. Ему размозжили голову и раздробили руки, ноги и все члены.-Я чувствовал ужасное терзание в моей совести, видя себя единственным виновником мученической смерти сего несчастного человека. В утешение себя и в оправдание своей совести в сем случае приводил только то, что в действии его заключалось общее наше доброе намерение спасти от рук злодеев множество невинных жертв и что я никак не мог предвидеть столь пагубных для него следствий, от коих спасло меня самого чудесное его терпение.-

Предводитель имел причину нападать на гарадагцев нахичеванских за то, что они искали себе убежища не в Грузии, а шли для того в Турцию. Но гарадагцы поступили благоразумнее и выбрали лучшее место к своему спасению, ибо мы, выехавши из Памбакацора на степь, в продолжение двух дней были на каждом шагу свидетелями плачевнейшего позорища. Жители областей Карабагской, Ериванской, Нахичеванской и других мест, христиане и магометане, коль скоро узнали, что шах, государь их, идет войною на Ериван, избегая разорений, сопряженных с насилиями различного рода при проходе войск, уклонились со всем имуществом и скотом в пределы Грузии, надеясь иметь там спокойное пристанище, быв притом уверены, что шах не одолеет грузинского царства. Но они в том ошиблись. Преселясь на сии степи, они тотчас встретили недостаток в хлебе, чего вовсе не предполагали; истощивши на покупку оного самою дорогою ценою все деньги в короткое время, принуждены были платить грузинам за три фунта хлеба овцу, а за лидер, или 10 фунтов, лошадь, а наконец отдавали и последнее свое платье. Но сего не довольно: грузины, чего не успели лишить их таким образом, то отняли у них силою, и даже весьма многих из них обобрали совсем, т. е. сняли рубахи и оставили нагих. Таковыми бедствиями доведенные до отчаяния, томимые голодом и обнаженные, отдавались они тамошним богатым грузинам в рабство лишь бы только избавиться голодной смерти. Многие из них, помершие от такового бедствия, валялись по полям непогребенными, ибо у сих пришельцев не было лопаток, чтоб зарыть в землю умерших собратий своих, от чего самый воздух на всем пространстве двухдневного пути нашего так сделался тяжел, что мы едва могли переносить его. По всему вероятно, что грузинцы приняли сих несчастных под свое покровительство и поступали с ними таким образом с тем намерением, чтоб, доведя их до возможной степени крайности, не только имение, но и самих их сделать своею собственностию, в чем и успели. Пройдя сие плачевное позорище под конец другого дня по выходе из Памбакацора остановились на ночь в нескольких верстах от того места, где наутро надлежало нам спускаться с горы и на котором находится густой и огромный лес. По опасности сего места мы отправились наутро весьма рано. Быв же уведомлены, что лезгинцы за несколько пред тем часов разбили и ограбили один купеческий караван, мы, для устрашения разбойников стараясь показать большее число людей, нежели сколько нас было, кричали и пели разными голосами, стреляли из ружей и пистолетов; а между тем навьюченных товарами лошадей понуждали идти как можно скорее. Таким образом, объятые страхом, шли мы около четырех часов по весьма узкой тропинке, не встретив нигде никакой лощинки, на которой можно бы было распорядиться и поставить себя в оборонительное положение. Напоследок, спустясь к небольшой речке, прошли чрез нее по мосту и опять поднялись в гору. Здесь также находился лес, но только редкий, а кустарники были довольно густы, и потому большая опасность наша миновалась не прежде, как выбрались на ровное место; коим пройдя еще около трех верст, остановились для отдохновения и корма лошадей. Снявши с них вьюки, пустили на траву; но здесь встретили других неприятелей- больших мух, которые жалили лошадей наших столь сильно, что там, где укусят, тогда же выступала кровь. Мы как скоро их завидели, тотчас закрылись; но лошади не находили от них никакого спасения; злые насекомые не допустили их даже отведать находившейся тут в изобилии весьма хорошей травы. Почему купцы принужденными нашлись опять их навьючить и идти далее. Пройдя еще по крайней мере верст до пяти, напоследок пришли на прекрасное место, где трава была густая и высокая. Что ж касается до воды, то во всех тамошних местах ключей и источников везде весьма довольно. На сем месте мы провели ночь и, собравшись с силами, в коих изнурены были до крайности, особенно последним днем, в следующий день пришли к реке Нахетур, которая стояла тогда в полной воде, как думать надобно от стечения в нее с возвышенных мест дождевой воды. В караване нашем не было ни одного, который бы знал хорошенько положение сей реки, чтоб найти брод. Всяк искал для себя, где бы выгоднее переправиться, от чего произошло то, что лошади в ином месте плыли, а в другом хотя и шли, но так глубоко, что все вьюки подмокли. Почему должно было на другом берегу разобрать и пересушить почти все товары, большая половина дня прошла в сей работе, и караван остался тут ночевать. На другой день пришли в большое и весьма изрядное селение Коду, откуда купцы по тяжести каравана отправили его по степной Соганлугской дороге, а сами налегке переправились прямо чрез гору и к вечеру прибыли в Тифлис.

Конец первой части

Текст воспроизведен по изданию: Артемий Араратский. Жизнь и приключения Артемия Араратского. М. Наука. 1980.

<<Вернуться назад

Главная страница  | Обратная связь
COPYRIGHT © 2008-2017  All Rights Reserved.